Подари мне краски неба. Художница: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава 1

«Вот доеду до станции Дно, выйду и вернусь», — думала про себя Наташа, повторяя ритмически эту мысль под перестук колес.

Огоньки разбегались по холмистой дымчатой мгле, собирались в ложбинках, вытягивались драгоценной змейкой и опять рассыпались, будто чья-то невидимая рука играла с бриллиантами на бархатной подушке. На столике стакан в дорожном подстаканнике качнулся и двинулся к краю.

«Началась болтанка», — подумала Наташа, закутываясь в одеяло и забираясь поглубже в уголок совершенно пустого купе.

Поезд набирал ход.

Белокаменный Псков все более отдалялся в вечерний туман — порожденье болот, чащоб, буреломов — вместе с неясными, но какими-то нежными надеждами на что-то еще не определившееся, но непременно несущее радость и счастье; вместе с людьми, с которыми только успела состояться встреча, обещавшая многое.

«Удивительна эта дорога к Пскову, — продолжала говорить сама с собой Наталья, — глухая, болотистая, с единственным здоровым местом посередине — Старой Руссой, но тоже болотистой и речной, какой, верно, и должна быть древняя варяжская столица. Как отличается эта дорога от самого Пскова — легкого, на слиянии двух стремительных рек в каменистых руслах с соответствующими названиями (Великая и Пскова — плещущая), высокого, на нескольких холмах, города, сияющего золотыми куполами будто уже на небесах стоящего кремлевского собора».

Наташа Денисова любила этот город. Она любила ездить на этюды именно туда. Когда старый мастер настоял на том, чтобы Наташа прошла практику, она выбрала работу в одном из псковских монастырей, среди мрачноватых, бородатых реставраторов. Как великолепно расстилалась Великая, открывая свой синий, обворожительный изгиб тому, кто дерзал посмотреть на мир из узкого стрельчатого окна монастырского храма!

Наташа терпеливо работала подмастерьем у одного из реставраторов, самого мрачного, худого, молчаливого человека лет тридцати. Он более всего и смешил и раздражал Наташу тем, что избегал смотреть ей в глаза и никогда не отвечал ни на какие вопросы, если они не касались работы. Худенькая, одетая в большой рабочий комбинезон из серого монастырского полотна, перепачканный сыпучими природными красками, которые она старательно смешивала с белилами (молча перенося односложные и довольно резкие замечания своего руководителя), в рубашке с закатанными по локоть рукавами, в темно-серой косынке, стянутой узлом под длинной светло-русой косой, Наташа была диковато-изысканной и знала, что нравится этому мрачному изографу, уже два года без перерыва работающему на лесах в древнем монастырском храме, восстанавливая очищенные (проявленные) фрески, фрагмент за фрагментом.

Это упорство и колоссальная работоспособность импонировали Наташе, но вызывали недоумение. Ввиду особенной ценности и древности фресок и угрозы их скорого и окончательного исчезновения, бригада реставраторов работала бесплатно.

Не то чтобы Наташа отличалась какой-то необычной для молодой женщины корыстью, — нет! Импульсивная, как все Близнецы, она все же обладала изрядной толикой здравого смысла и практичности. Работа, которая оплачивалась плохо или совсем не оплачивалась, не была для нее работой в том полноценном смысле, который вмещал в себя и мастерство, и результат, и получение плодов труда, достойных затраченных усилий.

Когда она объявила родителям о своем желании стать художницей, ей пришлось выдержать сильнейший шторм. Особенно бушевала мать, в воображении которой художник как таковой ассоциировался с нищетой, бездомностью, пьянством, распущенностью и кто знает, чем еще. Мрачные перспективы отсутствия работы, средств к существованию и, наконец, окончательной гибели дочери рисовались Антонине Васильевне, или Тонечке, как называла свою мать Наташа, с той нежно-снисходительной любовью, какую может испытывать взрослая дочь к уже постаревшей и утомившейся под тяжестью невзгод матери.

Наташа, выдержав первый шквал, в ближайшее воскресенье отнесла на Арбат небольшой пейзаж (деревянная церковка, окруженная густыми зарослями цветущей сирени), который сразу же удачно продала, и, возвратясь, выложила деньги перед матерью.

— Вот, — заявила она с гордостью, — и так будет всегда. Свою учебу я оплачу сама.

Отец пытался защитить выбор своей любимицы, говорил, что уверен в своей дочери и что знает художников, очень положительных людей, вот хоть Бронислав Бенедиктович, например. Тонечка взяла с Николая Ильича обещание определить дочь в семинар к старинному приятелю, и на этом буря успокоилась.

Бронислав Бенедиктович Чирков, руководитель семинара живописцев, член Союза художников, считающийся теперь высококлассным мастером, когда-то оформлял книги Наташиного отца, который до рождения младшего брата Наташи был известным биологом, профессором. Он участвовал не в одной международной экспедиции и написал несколько превосходных монографий о редких видах парнокопытных.

Долгожданный младенец Васенька родился, когда его старшей сестре было уже четырнадцать. И хотя Наташа с изрядной долей сарказма наблюдала страдальческие попытки родителей воспроизвести сына (опору и оберег родительской старости), крошечное это существо, появившееся в доме морозным январским утром, мгновенно и бесповоротно овладело Наташиным сердцем.

А через год выяснилось то, от чего счастливые, сильные родители внезапно постарели: ангельский их малыш не сможет ходить. Длительные и дорогостоящие консультации принесли только надежду, что спустя какое-то время, когда ребенок подрастет и окрепнет, можно будет устранить дефект оперативным путем.

Однако ни один доктор не мог дать гарантию абсолютной эффективности подобных операций.

Отец не смог пережить этого потрясения и безвременно скончался, оставив вдову-домохозяйку, двадцатилетнюю дочь и шестилетнего сына-инвалида.

Черное горе, которое они, обнявшись, пытались выплакать вместе, не смогло заслонить от Наташи сознание того, что она вдруг стала старшей в семье. И, половину ночи проплакав вместе с матерью, она все же засыпала, чтобы утром идти, хлопотать, устраивать похороны, добывать деньги для семьи, в которой осталось двое маленьких и беспомощных — брат и мать. Тогда-то она впервые столкнулась с необъяснимой странностью, в тот раз лишь косвенно обеспокоившей Наташу, но впоследствии ставшей источником многих удивительных, а иногда и пугающих явлений в ее жизни.

Получая деньги в Сбербанке, она заявила всю оставшуюся на книжке сумму полностью, чтобы ликвидировать документ. Поступлений ждать было неоткуда, а то, что Наташа зарабатывала рисунками, сразу же растворялось в семейном бюджете. Однако миловидная девушка, произведя какие-то манипуляции с компьютером и Наташиной книжкой, вернула ее. В книжке, в графе «приход», стояла очень значительная сумма. Но более всего удивило Наталью то обстоятельство, что дата поступления денег совпадала с одним из последних дней жизни отца. Измученный болезнью, оглушенный наркотиками, он в те дни не мог уже вникать ни во что.

Немало удивленная, Наташа все же решила не говорить ничего матери. Вряд ли Тонечка знала, что от их с Николаем Ильичом солидных сбережений не осталось ничего, и Наташа не хотела лишний раз травмировать мать.

А появление неожиданной и столь щедрой помощи она объяснила себе какими-нибудь отцовыми гонорарами, которые где-то задержались и пришли только сейчас. То, что деньги оказались на ее счету, который открыл для любимой дочери Николай Ильич, когда ей исполнилось шестнадцать, и с тех пор аккуратно, с каждого гонорара, откладывал для нее деньги на свадьбу или на черный день (вот он и наступил!), она объяснила себе возможностью каких-то новых операций с наследством, благо законов этих, как и порядка получения наследства, Наташа не знала совершенно.

Бронислав Бенедиктович, или Бронбеус, как прозвали его семинаристы за то, что к слову, например, коммунизм он неизменно прибавлял насмешливое окончание «ус», молча, скорбно подписал Наташино заявление об академическом отпуске на полгода и предложил Наташе поработать лаборанткой. Наташа, учтиво поблагодарив, отказалась: на зарплату лаборантки семью не вытянешь. Да и на отпуск Наташа решилась по той причине, что пришел к ней Стасик, в недавнем прошлом Наташин однокурсник, отчисленный из института за то, что, кроме умения быстро продавать шедевры студентов и других бедствующих художников за приличные комиссионные, других талантов у него не обнаружилось, и предложил новый вид сотрудничества.

Стасик с самого первого курса, разглядев в Наташе рабочую лошадку и мастера, картинки которого будут продаваться всегда, не выпускал ее из цепких лап. Она приносила ему большую часть доходов, потому что умела писать именно так, как это нравится иностранцам.

Стасик продавал Наташины этюды, натюрморты, пейзажи, жанровые портреты не за те деньги, которыми он расплачивался с Наташей, а за крепкую валюту в зелененьких. Наташа об этом не знала, а если иногда и приходила ей в голову мысль разобраться со Стасиком, то никогда эта мысль не доходила до логического воплощения.

— Ну что, старуха, теперь у тебя трудная жизнь началась, — вместо приветствия с порога заявил Стасик и ехидно подмигнул, — что-то я рядом с тобой не вижу крепкого плеча.

Стасик был нескладным долговязым пареньком, с лицом, изрытым оспой, а недостаток мужской красоты компенсировал нагловатостью. Этот дружески развязный тон он усвоил вскоре после знакомства с Наташей, когда на первой совместной вечеринке первого курса попытался приобнять ее, потискать, что называется — «склеить». Наташа и отличалась-то как раз своей независимостью, стремлением держаться особняком. Этому способствовали и внешность ее какая-то экзотическая, и ореол профессорской дочери, и то, что в свои семнадцать она уже имела официального жениха, воспринимая это как нечто само собой разумеющееся, как будто абсолютно у всех девочек в мире обязательно есть жених, которому их предназначали с колыбели.

Стасик, по причине авантюрности своего характера, не принял этого во внимание, за что и получил оплеуху на глазах у всех однокурсников. Оплеуха была сильной, но бесстрастной, не злой, для порядка, а Стасик был не обидчив.