В боях за Молдавию. Книга 4: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Память фронтовых подруг, боевых побратимов сохранила в нетленности и улыбку ее, и глаза. Такой и видится она им по сей день:

«Милое детское лицо. По-детски пухлые в ямочках руки— руки, которые тысячи жизней спасли. Лучистые глаза… Многим в дочки годилась, но никогда мы не слышали от девочки этой ни вздохов, ни охов, ни жалоб, ни нытья. А как порой ей было невыносимо тяжело — мы знаем. Знаем, как смертельно хотелось спать после беспрерывной трехсуточной вахты, как тяжело было шагать десятки километров в пургу, в ненастье, в невыносимый зной. А она идет, как ни в чем не бывало. С песней идет — знает, другим так легче. А ночь — опять в операционной. И если не успели кровь подвезти — без слов спешит нас выручить. У нее была первая группа крови и ей гораздо чаще, чем нам бы этого хотелось, приходилось так поступать. И тут же, не дав себе малейшей передышки — за дело: перевязывает, шинирует, дает наркоз, свою же переливает кровь, готовит инструменты. И под бомбежками, и под обстрелом — надежней человека не найти. Удивительное жило в ней мужество…»

Двух мнений быть тут не могло — все, кто знал ее, дивились— а на фронте этим очень трудно кого-то поразить — ее отваге и бесстрашию. Черту эту считали главной в ее характере. И только сама Майя знала, да еще отец, от которого у младшей не было секретов, как сознательно, целеустремленно каждый день и каждый час это мужество она в себе воспитывает:

«Здравствуй, дорогой папочка! Получила твое письмо, в котором ты пишешь о моей храбрости… Ведь я не отрицаю того, что мне бывает страшно… но еще ни разу не было так, чтобы я от страха потеряла самообладание. И если даже я буду сознавать всю опасность какого-либо дела, если надо будет, переборю свой страх и выполню, что от меня требуется. Я еще в детстве приучила себя к этому…»

Это ли не характер. Это ли не солдат, который сам себе определяет меру высокой требовательности. И какую меру! И людям, умудренным жизнью, прошедшим куда больше испытаний, такая не всегда под силу. А она ни в чем ни разу не подвела себя, став солдатом. И только в письмах к отцу иногда позволяла себе быть в чем-то прежней девчонкой. И разве что еще наедине с собой — чуть-чуть.

…В такие редкие минуты она подальше от посторонних глаз уносит свой вещмешок. Уединившись, бережно берет в ладони маленький кораблик — все, что осталось у нее от той, довоенной еще жизни. И только на миг забыв о войне, возвращает себе на этот миг мечту — безбрежные просторы моря, дальние широты. Реют над ними белокрылые чайки. Обдает тебя каскадом брызг набежавшая волна. И оседает мелкими пылинками соль морская на губах… Она спохватывается через секунды: эх, вояка, только слез твоих сейчас и не хватало. Кораблик уплывает в вещмешок…

Бесконечным белым серпантином вьется бинт в ее сноровистых руках. Болью отдается в сердце каждый стон. «Потерпи, родной, я мигом, я сейчас»… А танкисту в беспамятном жару кажется — над ним склонилась мать.

Из летописи Отечественной:

Такой уж, говорят, был у нее талант: за что ни бралась— все удавалось. Скорее, талант ее был в другом, в том, что в любое из дел всю душу вкладывала, всем сердцем за него болела, таким запалом насыщала, что становилось оно заманчивым для всех. Еще в школе этой своею одержимостью покоряла всех, находила тропки даже к сонным душам, вызывала у всех живейший отклик на то, чем загоралась так сама.

— Тебе бы, дочка, командармом быть, — все шутил отец, нередко за ласковой усмешкой скрывая свое искреннее удивление такими вот организаторскими дарованиями своей меньшой.

Заводила из заводил в школе была. Во дворе у соседских ребят главный в споре довод: «Майя сказала». Дома у старших сестер младшая — такой же признанный авторитет. Дел у нее всегда по горло, а что ни день — еще какое-то прибавляет к ним. Как только суток на все хватает?!

В этом ни фронт, ни суровые будни ее ничуть не изменили. Попробовали ей на самую малость облегчить тяготу хотя бы первых дней — взбунтовалась, обиделась, даже оскорбилась снисхождением таким. А потом, действительно, так показала себя «малышка», что гораздо чаще именно к ней и обращались за помощью. В медсанбате — «бой без передышек». Устают все так, что едва до койки добираются. А она — и автомашину водит, и мотоцикл: здесь, на фронте, рассуждает мудро, все может пригодиться. И поэтому же без устали совершенствует снайперское мастерство: а какой без этого солдат? Попробуй ей возразить на это что-нибудь.

Она — и редактор «боевых листков», и чаще всего — единственный их автор. Проза ли, стихи — каждая ее строка находит отклик: то веселый смех, то гнева всплеск, то добрую усмешку. Обо всем этом, как в рапорте по службе, опять пишет очень скупо отцу:

«В свободное время занимаюсь общественной работой. Выпускаю".боевой листок», принимаю участие в самодеятельности…»

Отец, как был, так и остается для нее самым главным человеком в жизни, самым неколебимым авторитетом. И не только потому, что он — отец. Так же, как он, она мечтает жизнь прожить, так же ей хочется быть нужной людям, так же беззаветно стремится Родине служить. И о том, что для нее святей святого, с ним, конечно, первым делится — как думаешь, отец, примут в партию меня? Достойна ли, ведь ты всю мою жизнь знаешь?

Настал он, этот день. День, что красною торжественной строкой вписался в ее юность боевую. Сколько раз мысленно все повторяла и повторяла, что скажет коммунистам в этот час — о себе, о том, что без партии, без верного служения ей не мыслит свою жизнь, как понимает в свои восемнадцать всю ответственность такого шага. Но когда пришла эта минута— встала и… растерялась. От волнения никак начать все не могла. Только и сказала — каким-то не своим, осевшим голосом:

— Я обещаю всей жизнью оправдать ваше доверие…

И она это доверие оправдала.

Из летописи Отечественной:

Двадцать миллионов! В эту страшную, едва ли постижимую рассудком цифру вписалась и ее судьба.

День — ночь. Ночь — день. В эти августовские дни они потеряли счет часам, суткам, раненым. Она на секунду только выглянула— воздуха свежего глотнуть, когда вдруг услыхала возбужденные голоса. А ринувшись им навстречу, увидела встревоженные лица, уловила обрывки фраз. В них был страшный смысл:

— Немцы… Почти рядом… Как волки рыщут…

Дивизия, наступая, так стремительно ушла вперед, что медсанбат отстал. И отстал солидно. И вот соединение врага, отрезанное наступающими частями, оказалось у дивизии в тылу и под самым боком у санбата. Как отвести беду? Как уберечь раненых? Один-единственный, решили сообща, есть выход: мужчины, все из них, кто может вступить в бой, выйдут врагу навстречу, отвлекут его внимание на себя.

— И я пойду, — со всей решимостью сказала.

— Нет, Майя. Ты здесь нужна, а там и без тебя управимся.

— Вы знаете, как я стреляю. Прошу вас, возьмите, — она с такой мольбой оглядела всех, так решительно халат с плеч сдернула. — Я очень вас прошу. Очень…

— Будь по-твоему. Пошли. На сборы — две минуты.

Махнув оставшимся пилоткой на бегу, два слова обронила: «Ждите нас…»

…Фашисты в диком исступлении, в бессильной злобе готовы были крушить и жечь все на своем пути — вернее, на своем беспутье. Ураганный шквал свинца обрушили они на горсточку бойцов — ни головы поднять, ни толком осмотреться. И все-таки нашла она такую точку, с которой можно было вести прицельный огонь. Пулю за пулей всаживала в ненавистные ей серо-зеленые мундиры, в этих убийц, зверей, орущих дико, остервенело прущих на рожон. Пулю за пулей… Внешне, как всегда, она была спокойна, а в душе все яростнее закипала ненависть и уже сами рвались из груди слова:

— Бей их! — перекрывая неумолчный посвист пуль и грохот взрывов, звенел натянутой струной девичий голос. — Бей, проклятых! Вот вам за…