— Мы не прощаемся. — Равитц встал, Блекмайер последовал его примеру.
Я проводил их до двери и пожелал им всего доброго. Так сказать.
28
Психотерапевтический трюк
Я позвонил в психиатрическую больницу в Гейдельберге. До Вендта я, правда, не дозвонился, но узнал, что он на дежурстве. И я отправился в Гейдельберг. Апрельский ветер гнал по голубому небу серые тучи. Время от времени они разражались коротким дождем. Потом мокрый асфальт опять блестел на солнце.
Вендт куда-то спешил.
— Опять вы? Мне надо в другое отделение.
— Они уже побывали у вас?
— Кто?
Я явно действовал ему на нервы, но в то же время его разбирало любопытство. Он стоял в странной, вывернутой позе — ноги были готовы продолжить движение, голова повернута в мою сторону, а рука лежала на ручке двери.
— Господа из Федерального управления уголовной полиции и старший братец Лео.
— Отец Лео, брат Лео — каких еще родственников родила ваша неуемная фантазия? — Он старался казаться уверенным и независимым. Но это ему плохо удавалась.
— Он не брат Лео. Он чувствует себя таковым. И желает знать, где она.
Вендт открыл дверь.
— Мне действительно пора идти.
— У людей из Федерального управления уголовной полиции всего лишь плохие манеры. У друга Лео, который чувствует себя ее братом, — пистолет с глушителем. И кулаки. Если бы у него еще была возможность поработать со мной подольше, он, наверное, выколотил бы из меня адрес Лео.
Вендт отпустил дверную ручку и повернулся ко мне. Его глаза лихорадочно ощупывали мое лицо, как будто он пытался прочесть то, что ему хотелось узнать, у меня на лбу, на носу или на подбородке. Он был на грани срыва.
— Вы… вам… известно?..
— Нет, я не сказал ему, где Лео. И этим типам из полиции тоже. Но мне нужно поговорить с вами. Что сделала Лео? Почему ее ищут?
Он несколько раз порывался что-то сказать, открывал и снова закрывал рот. Наконец, словно очнувшись от наваждения, сказал:
— У меня до двенадцати дежурство. Встретимся в час в гостинице, внизу, на Хауптштрассе.
Он быстрыми шагами удалился.
Без четверти час я сидел за накрытым клетчатой клеенкой столиком на террасе гостиницы. Мне хорошо были видны обе двери — на улицу и в зал ресторана. Но ни Вендт, ни официант не показывались. Я был единственным посетителем. Я разглядывал клеенку, пересчитывал клетки, смотрел, как подсыхают на них дождевые капли.
В половине второго пришла компания молодых женщин. Они поставили свои велосипеды, расселись за длинным столом рядом со мной и шумно продиктовали свои заказы нехотя притащившемуся официанту, который после них наконец подошел и ко мне. Получив свое пиво или вино, женщины еще больше оживились.
— Ну что, идем сегодня играть в кегли?
— Но только без мужчин!
Все они, конечно же, были непохожи одна на другую, но при этом казались одинаковыми. Немножко модные, немножко спортивные, немножко домохозяйки, немножко мамаши. Я представил себе их семейную жизнь. Они верны своим мужьям, как те верны своим автомобилям. Они весело и ловко управляются со своими детьми. Иногда в их резком смехе слышится страх. При мысли о том, как строится немецкая семья, поневоле думаешь: неудивительно, что у нас не было революции.
В два часа мой салат с колбасой был съеден, а яблочное вино выпито. Вендт так и не появился. Я поехал обратно в больницу. Мне сказали, что он ушел около часа назад. Я постучал к Эберляйну.
— Войдите!
Он стоял у окна в белом халате и смотрел в парк.
— Сначала пропадали ваши пациенты, теперь врачи. — Я рассказал ему о несостоявшейся встрече с Вендтом. — У вас были на днях два господина из Федерального управления уголовной полиции? Или еще кто-нибудь? Высокий, широкоплечий, лет сорока пяти, по виду может быть кем угодно — от банкира до пастора; в зеркальных очках? Расспрашивал вас о вашей бывшей пациентке Леоноре Зальгер, о докторе Вендте или об обоих?