— Подвал под домом на целых два этажа уходит в землю.
Пол был из тяжелых песчаных плит. У стены, облицованной дельфтским кафелем, стояли велосипеды. Почтовые ящики уже кто-то успел взломать. Сквозь цветные оконные стекла на стоптанные ступени лестницы струился скудный свет.
— Сколько же этому дому лет?
— Лет двести, а то и триста. Петер очень его любил. Он жил здесь еще студентом.
Половина Мишке состояла из двух больших смежных комнат.
— Фрау Бухендорфф, вам совсем не обязательно смотреть, как я тут все обследую. Мы можем встретиться в кафе.
— Спасибо, но я справлюсь с собой. А вы уже знаете, что искать?
— Мм… — промычал я неопределенно, пытаясь сориентироваться.
В первой комнате был кабинет, у окна стоял большой стол, сбоку пианино, все стены были заняты книжными полками. На полках стояли папки-скоросшиватели, стопки компьютерных распечаток и книги. В окно видны были крыши старого города и склоны Хайлигенберга. Во второй комнате стояла кровать, покрытая лоскутным одеялом, три кресла в стиле пятидесятых годов, такой же шкаф, телевизор и музыкальный центр. Из окна слева был виден замок, а справа афишная тумба, за которой я прятался, когда следил за ним.
— У него что, не было компьютера? — удивленно спросил я.
— Нет. Он хранил кучу своих личных файлов в РВЦ.
Я повернулся к книжным полкам. В основном здесь были представлены математика, информатика, электроника, исследования в области искусственного интеллекта, кино и музыка. Тут же стояло роскошное издание Готфрида Келлера, а рядом высились стопки книг по научной фантастике. О содержимом папок говорили надписи на корешках — счета, свидетельства и аттестаты, путешествия, перепись населения и непонятные мне компьютерные материалы. Раскрыв папку со свидетельствами, я узнал, что в четвертом классе Мишке был отмечен призом. На письменном столе лежала стопка бумаг. Я просмотрел ее. Среди писем, неоплаченных счетов, проектов программного обеспечения и нот я обнаружил вырезку из газеты.
На переднем плане отчетливо видна была точно такая же корзина, какую получил и я. Потом мне попалась на глаза копия маленькой газетной заметки от мая 1970 года.
Почему это заинтересовало Мишке?
— Вы не могли бы подойти сюда на минутку? — позвал я фрау Бухендорфф, которая сидела в кресле в соседней комнате и смотрела в окно.
Я показал ей заметку и спросил, не знает ли она что-нибудь об этом.
— Да, Петер в последнее время часто расспрашивал меня о разных вещах, связанных с РХЗ. Раньше он этого не делал. А что касается еврейских ученых, то я копировала для него и тот самый материал из юбилейного сборника.
— А откуда у него этот интерес, он вам не говорил?
— Нет, а я не спрашивала, потому что говорить с ним в последнее время вообще было непросто.
Я нашел копию юбилейной статьи в папке «Reference Chart Web». Она стояла среди компьютерных распечаток. «R», «С» и «W»[73] бросились мне в глаза, когда я скользнул прощальным, разочарованным взглядом по полке. В папке было множество газетных и журнальных статей, несколько писем, брошюр и компьютерных распечаток. Все это, насколько я мог видеть, в той или иной мере было связано с РХЗ.
— Я ведь могу взять эту папку с собой?
Фрау Бухендорфф кивнула. Мы покинули квартиру.
Обратно мы ехали по автостраде, и верх был поднят. Я держал папку на коленях, чувствуя себя при этом гимназистом.
— Вы ведь были прокурором, господин Зельб. Почему же вы бросили эту работу? — спросила вдруг фрау Бухендорфф.
Я достал из пачки сигарету и прикурил. Когда пауза затянулась, я сказал:
— Сейчас, фрау Бухендорфф. Сейчас я отвечу на ваш вопрос, одну минутку.
Мы тем временем обогнали огромную фуру с желтым брезентом и красной надписью «Вольфарт». Громкое название для транспортно-экспедиционной фирмы.[74] Мимо нас с ревом промчался мотоцикл.
— После войны я стал неугоден новым властям. Я был убежденным национал-социалистом, активным членом партии и жестким прокурором, который не раз требовал и добивался смертной казни для подсудимых. Было в моей практике и несколько громких процессов. Я верил в справедливость существующих порядков и считал себя бойцом юридического фронта. На другом фронте я не мог воевать после ранения сразу же вначале войны…
Ну вот, самое трудное было позади. Почему я не рассказал ей приукрашенную версию?
— После сорок пятого года я сначала какое-то время жил в деревне у родителей жены, потом занимался торговлей углем, а потом потихоньку занялся частными расследованиями. Карьера прокурора для меня навсегда закончилась. Я воспринимал себя исключительно как нацистского прокурора, которым когда-то был и которым больше ни при каких обстоятельствах быть не мог. Моя вера умерла. Вам, наверное, трудно себе представить, как вообще можно было верить в национал-социализм? Но вы выросли с теми истинами, которые мы после сорок пятого года постигали шаг за шагом. С мой женой дело обстояло еще хуже: она была белокурой красавицей-нацисткой и оставалась ею, пока не раздобрела и не превратилась в достойный продукт германского экономического чуда. — О своем браке мне больше не хотелось ничего говорить. — Во время денежной реформы коллег с нацистским прошлым опять стали брать на работу. Я бы, наверное, тоже тогда смог вернуться в юриспруденцию. Но я видел, во что превращала этих коллег забота о восстановлении в должности и само восстановление в должности. Вместо чувства вины они испытывали лишь обиду безвинно пострадавших и воспринимали восстановление в должности как своего рода компенсацию за несправедливое увольнение. Мне это было противно.