Искусство жить: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Простите, что мы не можем обеспечить вам более спокойный полет. Но похоже, матушка-природа не на шутку разгневалась. Попробуем перехитрить ее, мы набираем высоту тридцать семь тысяч футов.

— А это не опасно? — тихо спросила девочка. Он пожал плечами.

— Не более, чем качаться в кресле-качалке, — сказал он.

Самолет задрал нос, взмыв вверх так резко, что даже Нимраму на мгновение стало как-то не по себе. Скрип и толчки были менее заметны. Нимрам глубоко вздохнул и налил себе вина.

Медленно, осторожно Энн поднесла кока-колу ко рту и, немного отпив, поставила бутылку на поднос.

— Надеюсь, в Чикаго такого не будет? — спросила она.

— Конечно, не будет, — ответил он.

Приподняв стакан, он дал понять, что пьет за ее здоровье, но она, кажется, не заметила, и он поднес стакан ко рту и выпил вино.

Трудно было сказать, сколько он спал и снилось ли ему что-либо, а если и снилось, то что именно. Девочка спала рядом, приникнув к его плечу, салон мерно жужжал, сам себя баюкая, внизу, наверное, были мили темноты, словно планета бесшумно уходила из-под них, падая в бездну. Скоро они приземлятся в аэропорту О’Хара — менее чем через два часа. Арлин будет ждать его в здании аэропорта, радостная и нетерпеливая, довольная тем, что наконец-то видит его после трех долгих дней, проведенных у родителей. И он, конечно, будет не менее рад; но сейчас, хотя встреча с каждым мигом приближалась, он чувствовал себя отрешенным. Он парил над безумным бегом времени, как одинокий звук флейты над безмолвным оркестром. Кто знает, возможно, и их самолет тоже парил, застыв точно булавочные уколы звезд над ними.

В салоне похолодало, и Нимрам осторожно, стараясь не разбудить девочку, подтянул ее одеяло повыше. Она шевельнулась, дернулся уголок ее рта, но не проснулась, дыхание ее было глубоким и ровным. Старая женщина, через проход от них, открыла глаза и уставилась прямо перед собой — наверное, ей почудилось, что взломщик хозяйничает в ее кухне, — затем снова безразлично закрыла глаза.

В задумчивости Нимрам не отрываясь смотрел на спящую девочку. Несмотря на холод, на лбу у нее выступили бусинки пота. Ему хотелось убрать с ее лица волосы — они как будто ее щекотали, — но, уже подняв руку, он спохватился и не стал этого делать. Она вполне могла бы быть моей дочерью, поджав губы, думал он. Слава богу, что она не моя дочь. Подумал, и стало стыдно за себя. Она была дочерью какого-то бедняги. Но… она могла бы быть и дочерью Арлин в те времена, когда они еще не знали друг друга. Ведь Арлин тридцать девять лет, а ей шестнадцать. Малюсенькая колючка впилась ему в мозг, и он почувствовал холод внутри, точно туча закрыла его душу от невидимого солнца. «Не спрашивай, — обычно говорила Арлин, если он пытался завести разговор о ее прошлой жизни — то есть об интимной стороне ее жизни, когда они еще не были знакомы. — Я не знала удержу, — говорила она, смеясь. — О боже!»— и легонько касалась рукой его щеки. Не подвластная рассудку область его подсознания слепо и упрямо вцепилась в эту мысль и так же, как и тогда, когда он считал, что Арлин — сестра девушки, не отпускала его, упрямо повторяя, что эта девочка — дочь Арлин. Он понимал: нет, все — ерунда. Смех Арлин вовсе не означал, что у нее есть где-то брошенный ребенок, в нем крылся лишь скромный намек на давние проделки — любовь на берегу или заднем сиденье автомашины, хмельные вечеринки в домах друзей, когда родители были где-то далеко, в Кливленде или Детройте, да дела посерьезнее и погрустнее, когда она стала постарше. Она была замужем, очень недолго, за человеком, который занимался чем-то, связанным с бурением нефтяных скважин. Обо всем этом она честно ему рассказала, но теперь, в силу англосаксонских взглядов на приличия, не хотела говорить о своем прошлом. В любом случае идея, что девочка может быть дочерью Арлин, абсурдна и беспочвенна; и если она и застряла в закоулках его сознания, то против его воли, точно хитрая крыса в подвале, которую не так-то просто отравить или поймать в ловушку. Отбросив подозрения, он все-таки обнаружил, что они повлияли на его отношение к девушке. В груди, под ложечкой, он почувствовал отзвук того страдания, что должны были переживать ее родители, необъяснимую печаль, которая, несмотря на его пресловутую счастливую фортуну, заставила его ощутить собственную беспомощность.

В голове Нимрама теснились странные образы. Это были малосущественные, но досадные и отчетливые воспоминания, подобные навязчивым сновидениям. Воспоминания, отрывочные мысли… Трудно сказать что. Как будто, оступившись, он выпал из времени, настоящее и прошлое слились воедино в непрерывном мгновении, и он был сразу и тем, что сидел здесь, и тем, каким был в шестнадцать лет, в возрасте этой девочки, спящей возле.

Он ехал в поезде поздно ночью через штат Индиана, один. Сиденья в вагоне были обтянуты плюшем, когда-то красным, а теперь старым и вытертым почти до черноты. Чтобы откинуть спинку сиденья, надо было дернуть за ручку, круглую, черную, как ручка рычага коробки скоростей.

В конце вагона сидел старик в черном и так страшно кашлял, что казалось, хотел выплюнуть легкие. Возле единственной лампы в вагоне сидел кондуктор в черной кепке, надвинутой на лоб почти до очков; он старательно что-то писал, бормоча время от времени — не отрываясь от бумаг и не глядя на старика: «Чтоб ты сдох, черт побери!» Этот кашель и лязг колес на стыках рельсов впивались в мозг Нимрама так же, как сейчас впивался гул самолетных моторов. Стук колес, подхватив бормотанье кондуктора, превращал его в музыку, нудную, монотонную, которая вторила лязганью. «Чтоб ты сдох, черт побери!» Лязг! «Чтоб ты сдох, черт побери!» Лязг!

Нимрам дремал и вдруг просыпался в ужасе — он помнит это, — уверенный, что поезд сошел с рельсов и мчится среди звезд; но, глядя в окно и видя мелькающие пятна темных кустов и деревьев и бесконечность серых, как прах, в лунном свете полей, убеждался, что поезд несется на бешеной скорости и все в порядке. Казалось, это случилось мгновенье назад или происходит сию минуту, и тут же думалось, что с тех пор прошла уже вечность: его жизнь, словно стремительный бег времени, неслась нескончаемой чередой поездов, автобусов, самолетов, остались далеко позади две женитьбы, он давно женат в третий раз, и всегда и везде — работа, работа, работа, лишь богу известно, какая уйма работы, музыканта и дирижера, бесчисленные выступления в благотворительных концертах… Пережиты смерти друзей, боевой гул военных самолетов над Бруклином, взрывы в гавани, о которых не писали в газетах, рождение и становление Израиля; было время, когда он дирижировал израильским филармоническим оркестром, он пережил… да разве в этом дело? Ей шестнадцать, ее голова, не касаясь подушки, болтается, словно цветок на слабом, склонившемся стебельке. Всего, что он прожил, что пролетело мгновенно, так, что он и не заметил, хватило бы на века, он почувствовал это сейчас и понял, что ничего подобного никогда у этой девочки не будет.

Нет, не жалость и даже не гнев на несправедливость бытия испытывал он сейчас, а лишь растерянность, шок, сковавшие его разум. Если бы он был верующим — он был им, конечно, но не в общепринятом смысле, — он мог бы рассердиться на бога за то, что тот плохо управляет вселенной, или, в крайнем случае, задумался бы над тем, как далеко реальное от идеального. Но этих чувств он не испытывал. Бог был тут ни при чем, и вопрос о реальном и идеальном — чисто академический. Сейчас, глядя на девочку: нездорового цвета кожа, головка болтается, она, наверное, не чувствует неудобства, бесчувственна, как труп, — он ощутил, что беспомощен, и ему стало стыдно: счастливчик, баловень судьбы, и потому нет от него проку, его жизнь легковесна и бесполезна, как воздушный шарик или струйка сигаретного дыма, которая тает, не оставляя следа.

Он едва познакомился с этой девочкой, но сейчас ему казалось — в глубине души он все же сознавал, что это не так, хотя, если бы девочка оказалась его дочерью, это так бы и было, — что, если бы Природа, мать тревог и покоя, позволила бы ему, он без колебаний поменялся бы жизнью с девочкой.

Неожиданно девочка вскрикнула и открыла глаза.

— Ну, ну, все в порядке, — сказал он, потрепав ее по плечу.

Еще не совсем проснувшись, не понимая, где она, Энн встряхнула головой.

— Ой, — сказала она и зарделась — желто-серая кожа ее потемнела. — Ой, простите, — и улыбнулась растерянно. — Мне сон приснился.

— Все в порядке, — сказал он. — Успокойтесь, все отлично.

— Ерунда какая-то, — сказала она, встряхнув головой снова, да так сильно, что мягкие волосы ее разлетелись. Она отодвинулась от него и потерла глаза руками. — Престранный сон, — опуская руки, сказала она и посмотрела в окно, чуть скосив глаза и пытаясь вспомнить, что же ей снилось. Он уже ясно видел, что первое его впечатление было ошибочным: никакого кошмара не было. — Мне приснилось, что я в каком-то вроде бы старом, противном подвале, там полно каких-то зверей, когда я попыталась открыть дверь… — Она остановилась и посмотрела вокруг, не слышит ли кто-нибудь еще. Но все спали. Она взглянула на него, сомневаясь, захочет ли он ее слушать. Он наклонился к ней с интересом, ожидая, что же дальше. Немного поколебавшись, она продолжала — Когда я попыталась открыть дверь, ее круглая ручка выскользнула у меня из рук. Я стала скрестись в дверь и каким-то образом… — Она нахмурилась, вспоминая — Не знаю как, но дверь вдруг распахнулась, и я обнаружила, что там, где должен быть выход, была… там была огромная комната. И в ней — все игрушки и куклы, которыми я когда-то играла, но которые потерялись или поломались, все совершенно новые.

— Интересный сон, — сказал он, глядя поверх ее глаз, и затем, чувствуя, что надо сказать еще что-то, добавил — Сны — странная вещь.

— Я знаю, — кивнула она и быстро спросила — А который час, вы не знаете? Еще далеко до Чикаго?

— Еще два часа. На моих часах…

И прежде, чем он закончил фразу, прервала его:

— Да, верно. Я и забыла. — Поежившись, она спросила — Здесь холодно?

— Похолодало, — сказал он.

— Слава богу! — Она посмотрела мимо него в окно, и внезапно лицо ее просветлело — А там теперь хорошо, по крайней мере молний не видно.