- Вашей матери?
- Нет. Если она что-то и говорила обо мне на смертном одре, то только проклятия в мой адрес. К счастью, я был в это время в другом месте, - ответил он с улыбкой. Она никогда не понимала словосочетания "убийственно красивый" до встречи с Малькольмом, но когда он покинет эту комнату, она будет чувствовать себя опустошенной, если его больше не будет рядом. Все это имело смысл.
- Мама любила эту галерею, - сказала она. - Это была ее жизнь. Теперь, когда она ушла, это может быть моей смертью.
- Мона, я этого не допущу. – Казалось, ее имя забавляло его.
- У меня такое чувство, что я об этом пожалею...
- У меня есть ощущение, что не пожалеете.
- Так и думала, что вы так ответите.
- Да, - признался он. - Но вы скажете то же самое через год. Полагаю, вы примете гонорар в пятьдесят тысяч долларов от Рейнольдса в качестве первоначального взноса?
- Думаю, так будет разумно, - согласилась она.
- Значит, мы договорились?
Что она теряет? Кроме здоровья, здравомыслия, безупречного досье, бизнеса, и своей жизни?
- Мы договорились, - ответила она.
Он хлопнул в ладоши, потер их и встал.
- Отлично. Именно это я и хотел услышать уже очень давно. Мы начнем завтра ночью.
- Так быстро?
- У вашей вагины есть более важные дела? - спросил он с издевкой.
- Значит завтра ночью. Есть... - Она остановилась, не совсем понимая, о чем спрашивает. - Есть правила? Ожидания от меня? Просьбы?
Он поднял палец, приглашая ее сесть и подождать. Она села. Она ждала. Он подошел к ее книжной полке и внимательно прочитал названия, снова положив руку на подбородок, как в первый вечер. Наконец он, казалось, нашел то, что искал. Он взял с полки большую белую книгу и принялся перелистывать страницы. Затем он вернулся к ее столу, прихватив с собой книгу.
- Вот это, - сказал он, кладя раскрытую книгу на стол и указывая на фотографию картины. - Я бы хотел, чтобы вы ждали меня в такой позе.
Картина на фотографии была ей хорошо знакома - Олимпия Мане, портрет молодой обнаженной девушки, лежащей на кровати с поднятой головой и смотрящей прямо на зрителя. Это была печально известная картина, где Мане насмехался над уставшей старой Венерой, возлежащей на своей кровати. Олимпия была проституткой и к тому же бесстыдницей. Когда картину впервые выставили на всеобщее обозрение, толпа сочла ее настолько вульгарной, что захотела разорвать в клочья.
- Значит, я буду вашей Олимпией.
- За ту сумму, что я вам плачу, вы будете для меня всем, чем я пожелаю.
Она подняла на него глаза и встретилась взглядом. Впервые с тех пор, как они встретились, он прикоснулся к ней. Он прижал ладонь к ее щеке, погладил изгиб скулы большим пальцем. Такая большая и теплая ладонь. Она действительно поверила, что пожалеет об этом соглашении. Но сейчас она не жалела.
- Вы созданы для этого, - тихо сказал он. - Вот увидите.
- Почему я? - спросила она. - Миллионы женщин в этой стране, миллионы в вашей... почему я?
- В этом мире миллионы картин. И только одна Мона Лиза. В этом мире миллиарды женщин. И только вы одна, Мона Лиза Сент-Джеймс.
Затем он оставил ее в кабинете, покрасневшую, дрожащую и, несомненно, возбужденную. Она только что согласилась стать проституткой, чтобы спасти свою галерею.
Что-то подсказывало Моне, что где-то там ее мать гордится ею.
Глава 3
Олимпия