— С каких пор? Лет тридцать, чтобы не сорвать… не меньше… Я еще девушкой пришла в этот дом. Богатый, не то что сейчас — плюшевые диваны и ковры, гипсовые потолки, паркет начищен, хоть языком лижи. Мы с Марой, моей подругой, как начнем убираться….
— А чем занимался Маринов?
— Профессия хорошая, ничего не скажешь. Да и покойная госпожа принесла ему деньжат в приданое…
— Чем он занимался? — терпеливо повторяю я.
— Сыщиком был. Частным. Помните, раньше нанимали агентов следить, кто кому ставит рога и прочее… Сам-то он, конечно, не следил — для этого была рыбешка помельче — товарищ Димов, например, а господин Маринов сидел себе в кабинете и знай приказывал: ты пойдешь туда, а ты сюда. И нас в хвост и в гриву гонял.
Первое, второе, третье? Пока спросишь первое, эта женщина выпаливает уже сто первое. О том, как Маринова уплотнили и он, чтобы не пускать чужих людей, взял к себе бывшего агента Димова и своего прежнего бухгалтера Баева, и какую роль во всей этой истории играли неразлучные подруги Катя и Мара.
Он все хлещет, этот водопад, и невдомек ей, что меня интересует несколько совершенно конкретных вопросов: кто, когда, как и зачем. И что из всех возможных ответов налицо пока только один: тот, что лежит поперек кровати.
— На какие средства жил Маринов? — успеваю вставить вопрос, пока женщина переводит дух.
— Брат доллары из-за границы посылал. Дачу недавно продал. Хватало. Больше десяти тысяч за нее получил. Небось, еще и не прикоснулся…
— Погодите! — поднимаю руку. — А почему он тогда, по-вашему, кончил жизнь самоубийством?
— Почему?
Катино лицо приобретает таинственное выражение. Она доверительно склоняется ко мне и громким шепотом, слышным за полквартала, заявляет:
— Если вы хотите знать мое мнение, это не самоубийство, а убийство.
Исполненный признательности, я в свою очередь склоняюсь к ней и доверительно спрашиваю:
— Вы его совершили?
Катя в ужасе отшатывается.
— Я?!…
— А кто?
— Баев. Кому же еще. Все знают, что у жены Баева были с Мариновым шуры-муры. Из-за тряпок заграничных. Я давно хочу вам сказать, да вы меня перебиваете: нынче утром Баев, видать, что-то искал в комнате Маринова.
— Видать? Откуда видать?
— Женщина, что собирает плату за электричество, с семи утра отправляется по домам, и Маринов, бывало, всегда оставлял мне с вечера деньги, чтобы его спозаранку не будили. А в этот раз почему-то не оставил, и мы с женщиной поднялись наверх и постучали, но никто не откликнулся. Тогда мы нажали ручку — дверь была отперта, мы зажгли свет, и я успела заметить в зимнем саду, за стеклом, спину Баева. Он как раз улепетывал, в своем клетчатом пиджаке…
— Значит, Баев и никто другой?
— Баев. Голову даю на отсечение. Хотя, может быть, и Димов.
— Димов?
— Ну да, Димов. А что? Они, Димов и Маринов, тоже друг друга не терпели. В кости, правда, играли иногда, да больше ссорились: Маринов воображал, что может, как и раньше, приказывать Димову, что тот ему слуга, а не адвокат…
— А вчера они играли в кости?
Женщина молчит. Ее лицо приобретает хитрое выражение.
— Я не знаю. Не заметила.
— Но ведь ваша комната находится точно под комнатой Маринова. Так-таки ничего не слыхали?
— Ничего, я вам говорю.