Ей всегда представлялось, что ее единственная дочь Катюша счастлива в своем замужестве. Письма от нее приходили не часто, но в них не чувствовалось даже маленького намека на то, что она не ладит с мужем. Обычно о нем она писала коротко: «Саша здоров. Опять работает над новым проектом. В архитектуре ему везет, многие даже завидуют». Сообщить что-нибудь о себе она забывала. Зато о своей дочурке Вареньке рассказывала все подробности. Как та спит, говорит, смеется, ходит, кушает — все это служило основной темой каждого письма. Никакого чувства тревоги они, понятно, вызвать не могли. Ульяне Гавриловне хотелось навестить дочь, посмотреть, как она там живет, но до войны съездить не успела, а уж потом всем было не до разъездов.
«А может, зря тревожусь? Приехала, потому что соскучилась. Ведь и я сколько раз собиралась к ним…»
Заметив, что мать вынимает из буфета тарелки, Катюша оставила чемодан, из которого доставала платья.
— Не хлопочи, мамочка. Я ведь сказала, мы сыты…
Но мать настояла на своем:
— Время обеденное…
Свой дневной паек хлеба она разрезала на аккуратные ломтики и подвинула поближе к тому месту, где должны были сесть дочь и внучка. Затем распорядилась:
— Бери мыло и полотенце, Вареньку с дороги умоем. Я теплой водички подам.
Она принесла из кухни таз, поставила его на табурет и налила в кружку воды.
— Ну-ка, внученька, давай мыться.
Варенька недовольно надула губы.
— Я сама.
— Очень хорошо. Подставляй ладошки.
Девочка нерешительно протянула руки над тазом, исподлобья взглянула на бабушку и чуть заметно улыбнулась.
— Начинается дружба, — засмеялась Катюша. — Ты ее, мама, не особенно балуй. Она у меня с капризами.
— А ты думаешь, у тебя их было мало? — усмехнулась Ульяна Гавриловна и ласково поглядела на дочь.
Катя успела переодеться. В темно-вишневом шерстяном платье она выглядела свежо и совсем молодо.
«Непохоже, чтоб у нее неприятности были», — немного успокоившись, подумала Ульяна Гавриловна и сказала:
— Платье тебе к лицу.
— Нравится? — оживилась Катя. — До войны шила.
Война… О ней говорили, пока обедали. Вспоминали близких, знакомых. Всем война причинила горе.
А о Саше ни слова.
Ульяна Гавриловна опять заволновалась.
«Неспроста это…»
Тревожно сжалось сердце.
Она едва дождалась конца обеда и, как только дочь поднялась, чтобы убрать со стола, спросила:
— Ну, а Саша как? Почему о нем ничего не скажешь?
Катюша задумалась, потом резко вздернула подбородок.
— Говорить нечего.
— Как это? — удивилась Ульяна Гавриловна.