— У вас повышенный уровень ХГЧ в крови, Станислава, — Анатолий Игоревич выглядел максимально серьезно. — По примерным оценкам, я бы давал шестую-седьмую неделю беременности. Но если это не она, то вам надо срочно ложиться на дообследование и.
Я остановила его быстрым движением руки, заметив, как стремительно мрачнеет мама.
Хотелось закричать, что это какая-то ошибка. Медсестра ошиблась на нолик. Или на несколько ноликов. Но.
Шестая-седьмая неделя. Полтора месяца назад у меня была моя первая — и единственная, — связь с мужчиной. Я даже думать об этом забыла; старательно убеждала себя, что никакого Олега в моей жизни никогда и не было. Вот только, кажется, наша связь оставила куда более серьезный след.
У меня была задержка, но я разве имела время обратить на это внимание? Задержка, ну и что, подумать только, ерунда какая! Моей целью было спасти маму, а не узнать, не забеременела ли я часом от мужчины, с которым у меня было-то всего один раз.
Я помнила, что контрацептивы могут быть ненадежными. Осознавала, что я, неопытная дурочка, в какой-то момент могла просто забыться в порыве страсти, и что у меня нет никаких гарантий. Но новость о беременности ударила, словно обухом по голове, и я чувствовала, как отчаянно колотилось в груди сердце, желая выскочить на свободу.
Это невозможно!
Мне хотелось выть, рыдать, плакать, умолять небеса смилостивиться надо мной, но факт оставался фактом.
Я наконец-то заметила, как испуганно смотрит на меня мама. Хотела сказать, что беременность — это ведь не катастрофа, но потом вспомнила: ведь я не рассказывала ей об Олеге. Я ей вообще ни о чем не рассказывала, и уж тем более об афере, которая помогла, собственно говоря, провести операцию, что вытащила маму с того света. Ей об этом знать было необязательно, скорее даже наоборот. Но теперь, когда я услышала о результате анализов, понимала, что моя беременность испугает маму в десять, да нет, в сто раз меньше, чем все возможные патологии, которые провоцируют такой уровень ХГЧ.
— У меня была задержка, — быстро проговорила я. — И… — я покраснела, — по срокам тоже всё сходится. Это действительно может быть беременность.
Я буквально видела, как с облегчением выдохнула мама. Её бледность перестала казаться мне до такой степени катастрофической, а на губах даже расцвела улыбка.
— Солнышко, — прошептала она, сжимая мою руку, — почему ты ничего не сказала?
— Да я сама не знала, — я села на край кровати. — Мам, да ты не переживай, чего ты.
Мне хотелось сказать, что это всё поправимо, но на самом деле я не могла из себя и нескольких слов выдавить. Даже не знала, как реагировать. Сидеть сейчас убитой горем, притвориться радостной? Признаться, я даже не чувствовала ничего, просто пустое, горькое отчаянье. Я даже не осознавала, что, возможно, ношу своего ребенка — только вспоминала об Олеге и вздрагивала, не в силах испытывать что-либо помимо отвращения.
И больше всего в эту секунду я ненавидела себя саму. Потому что испытывала к нему чувства. До сих пор. Где-то сквозь мою ненависть пробивалось и то, что можно было бы назвать даже любовью. Если б он попытался убедить меня в том, что у него с Викки ничего не было…
Нет, спасибо, не надо. Я просто не желала этого знать. Обойдусь без подробностей, было или не было.
— Мам, — я попыталась оставаться спокойной, — всё нормально. Но, — я повернулась к Анатолию Игоревичу, — маме ведь надо обследоваться, да?
— Да, — серьезно кивнул он. — Желательно пройти обследование после перелета. Остаться в больнице на пару дней.
— Я не отпущу тебя одну, — мама схватила меня за запястья. — Тем более не пущу в таком состоянии за руль!
Проклятье. И вправду, мне лучше не водить сейчас. И Анатолий Игоревич стоял рядом, как мрачное изваяние, будто нарочно напоминал о том, что я должна сохранять осторожность.
Вздохнув, я решительно промолвила:
— Я позвоню Алексу. Он поможет мне добраться.
Мама взглянула на меня с опаской. Она как будто стремилась предупредить о том, что, возможно, не стоит доверять Алексу — мы с ним не так уж и близко знакомы. Или предположила, что он — отец моего ребенка? Я предпочла не уточнять. Единственное, чего мне сейчас хотелось — это провести несколько часов в тишине и спокойствии, никого не видя. Но я понимала, что одну меня не отпустят, а Алекс — единственный, кому я хотя бы позвонить могла.
Набирать номер пришлось при маме — не отпустила бы иначе. Вольный не задавал лишних вопросов, пообещал, что будет через полчаса, и я поднялась с кровати, надеясь, что смогу эти тридцать минут провести вне больницы.
— Я на улице его подожду, — вздохнула я, обращаясь к маме. — Анатолий Игоревич, я могу вам её доверить?
Я была уверена, что проведу с матерью всё это время, но внезапно ощутила дикую усталость. Может, я не беременна, а больна?
Нет. Я отогнала эту дурацкую мысль прочь и заставила себя устало улыбнуться, теперь уже не слишком скрывая настоящие чувства. На самом деле, я ещё до конца не осознала даже, что со мной произошло, должно быть, потому и реагировала достаточно спокойно.
Но ведь рано или поздно осознание придет. И я не представляю, что случится тогда. Мы с мамой — одни.
Мне некогда рожать и воспитывать этого ребенка.
— Конечно, мы с Алевтиной со всем разберемся самостоятельно, — кивнул Анатолий Игоревич. — Станислава, подумайте хорошенько, возможно, вы хотите остаться на дообследование? Хотя бы УЗИ…