Незамкнутый контур: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Здесь у нас мониторинговый зал брейк-сейверов — Голос генерального директора Стейнберга прогрохотал из-за дверей. — Хотите взглянуть, пан профессор?

— С удовольствием, дорогой господин Стейнберг, — с легким акцентом отозвался профессор Режнак. — С превеликим удовольствием.

Алекс едва сдержал язвительный комментарий: Марк, старший оператор, скривился так, будто у него заныли все зубы разом — хотя надежды, что профессор не зайдет, с самого начала не было никакой. Алекс скорее бы поставил на то, что Дунай потечет вспять, или с Земли к Плеядам пустят пассажирский рейс: если что и осталось неизменным с той поры, как понятие нейровизуализации окончательно и бесповоротно изменило свое значение — так это любопытство тех, кто посвящал ей жизнь.

— Вот так… Тут у нас двойная защита, наша разработка… — Стейнберг нарочито шумно и долго возился с кодовым замком, давая сотрудникам время подготовиться к встрече.

Зал привели в приличный вид загодя: задвинули пустые кресла под столы, протерли все восемь пар мониторов, повесили щиток с эмблемой «Dreams Hollywood» куда положено, а Доброго Джека убрали куда подальше, то есть — в шкаф. В венском филиале порядки у брейк-сейверов, на зависть сотрудникам остальных отделов, издавна установились вольные, так что повозиться с уборкой пришлось изрядно. Стейнберг — да бог бы с ним, со Стейнбергом! — но Марк, и вместе с ним все, кто свернул в «Дримс» с научной тропы, до икоты боялись ударить в грязь лицом перед заезжим светилом. Однако главную — и единственную настоящую — проблему решить не удалось, потому теперь всем только и оставалось, что нервно поправлять галстуки. Клиент в системе «висел» всего один, но уже больше суток. Внешний монитор выводил изображение из камеры дрим-установки, экзит-монитор — визуализировал текущее сновидение. Пока спящее тело восемнадцатилетнего Якоба Лехмана лежало в камере, сознание его сомнамбулой бродило из угла в угол в зеркальной комнате. Темные, коричневатого оттенка, зеркала, запотевшие и кривые, искажали лицо Лехмана самыми немыслимыми способами, а потолок отражал бессчетное множество незамкнутых окружностей на деревянном полу. Окружности исчезали и появлялись, преумножились, стекая с потолка на пол по стенам, затем пропадали — и появлялись вновь, вновь текли вниз… От вида экзит-монитора уже у всей группы брейк-сейверов рябило в глазах и трещала голова — но никаких подвижек в том, чтобы высвободить клиента, не было: все шло к тому, что придется вскрывать запись основного сеанса.

Пискнул пропускной терминал. Двери разъехались в стороны.

— Прошу простить за вторжение, господа и дамы. — Профессор Режнак вкатился в зал, окинул его цепким взглядом и с любопытством уставился на экзит-монитор. Директор Нил Стейнберг — огромный, чернобородый, с раскрасневшимся лицом — вошел следом.

Счетчик в углу экрана показывал продолжительность сеанса: двадцать пять часов ровно.

Профессор Анджей Режнак, легенда прикладной нейроинженерии и нейровизуализации, слыл личностью до крайности эксцентричной. Алекс пришел в «Дримс» с режиссерского факультета киноакадемии, но научными новостями, в меру сил, старался интересоваться: имя профессора постоянно было на слуху. На видеолекциях Режнак, неподвижно сидящий в инвалидной коляске, вызывал невольную ассоциацию с мумией в музейной витрине — настолько он казался дряхлым и хрупким. Однако сейчас, на расстоянии вытянутой руки, в нем чувствовалась какая-то чудная, молодцеватая живость. Было что-то ястребиное во всем его облике — в острых чертах лица и цепком взгляде, в быстрой, но разборчивой речи, в резких движениях ссохшихся от старости рук, когда он с удивительной ловкостью управлялся с моторной коляской. Рядом миниатюрный Режнак и огромный директор смотрелись странно. Как сдувшийся воздушный шарик и подъемный сферостат — и, что самое чудное, сдувшимся шариком в данном случае казался Стейнберг. Когда-то, давным-давно, он служил в полиции, но на поверку был человеком добродушным и тактичным — для директора. Странные типы вроде Режнака ставили его в тупик.

— Вижу, работа идет. — Режнак подкатился ближе к монитору. — Надеюсь, не помешал?

— Нет-нет, что вы. Тут у нас… время — идет, а работа на месте топчется. Сложный случай, — вздохнул Стейнберг с неподдельным сожалением. Не иначе, как надеялся, что за два часа с его последнего визита все благополучно разрешилось.

— Будет ли уместно с моей стороны узнать подробности у ваших сотрудников?

— Разумеется. Старший оператор Марк Ферман!

Марк вскочил.

— Доложи нашему гостю об…

— Только вы присядьте сначала, доктор Марк, присядьте, — перебил Режнак. — В ногах правды нет. Я вот сижу днями напролет — и ничего… — Он похлопал ладонью по подлокотнику инвалидного кресла.

Марк растерянно моргнул. Помялся секунду и, покраснев, как рак, сел. Стейнберг снова шумно — так, что слышно было, пожалуй, даже в аппаратной — вздохнул: эксцентричный старик своими шуточками уже вымотал из него всю душу.

— Так-то лучше. — Режнак кивнул, пряча в седых усах улыбку. Смущение окружающих его немало позабавило. — Рассказывайте, доктор Марк: я весь внимание.

По замыслу давно почившего художника, эмблема «Дримса» — синяя загогулина на белом фоне — символизировала волну. «На гребне наслаждения!» — гласила в прошлом подпись, но в начале двадцать второго века лозунг сменился. Dreams Hollywood: «Достичь невозможного!»

Условия нового времени требовали.

Так было на целый предлог короче и на порядок приметней: наслаждение клиентам сулили все, вплоть до производителей туалетной бумаги — не говоря уже о конкурентах-продавцах «счастливого сна», плодившихся тогда, как поганки после дождя: «Sweet Sleep», «Desire», «SG»…

На рекламных видеороликах «Дримса» поджарые мужчины и женщины расхаживали среди роскошных интерьеров, покоряли горные хребты, потягивали коктейли, развалившись на диване с видом на Ниагарский водопад — и все это они проделывали, улыбаясь с той зубодробительной жизнерадостностью, какая свойственна только чеширским котам и актерам-рекламщикам. Сколько Алекс себя помнил, ролики «Дримса» всегда нагоняли на него зевоту. Иное дело — обозначенная в вакансии брейк-сейвера зарплата. Слухи в народе и в индустрии контактного кино о «счастливом сне» ходили самые безумные, потому объективную историю «Dreams Hollywood» пришлось спешно выискивать в Сети в ночь перед собеседованием, чтобы не проколоться на какой-нибудь глупости.

На заре отрасли все происходило проще некуда. Клиент приходил в офис, подписывал договор, оплачивал порцию сыворотки и отправлялся спать. Спать — и видеть осознанные, управляемые сны о чем заблагорассудится: совершенно необязательно о чем-то столь же невинном и законном, как чаепитие близ Ниагары, постольку поскольку фантазировать — занятие неподсудное; больше того — непредосудительное. Но — только до той поры, пока содержание фантазий никому неизвестно…

Строго говоря, такой медикаментозный сон мог называться сном только условно, однако сперва продавцов развлечений эти тонкости мало заботили: технологию пустили в тираж и только и знали, что подсчитывали барыши. Пока, спустя полгода после открытия первых дрим-центров, по мировой прессе не разошелся «факт», что, в среднем, один из пятидесяти сновидцев не просыпается. «Зависает» — по циничному выражению тех, кто позаботился внести в договора пункт о приятии клиентом на себя всех возможных последствий, но не позаботился об этих последствиях предупредить.

Специалисты быстро выступили с опровержением: не из пятидесяти, а из пятисот пятидесяти, и даже из них девяносто пять процентов благополучно пробуждаются на второй-третий час после окончания действия сыворотки — однако среди потенциальных клиентов далеко не все оказались сильны в цифрах. Прибыли начали неукоснительно падать.

По счастливому совпадению — обусловленному, по мнению некоторых зануд, логикой развития научного знания — почти одновременно с синтезом «сыворотки сознания» появились первые значительные успехи, с одной стороны — в области мозгового контакта, с другой — в области визуализации сновидений. Выяснить в деталях, что происходит с «зависшими», оказалось вопросом времени и денег, которых в отрасли все еще вертелось навалом. Проблему это отчасти решило, отчасти — представило в новом свете. Стоп-образ, то есть, «крючок», на котором подвисали неудачливые сновидцы, оказался одновременно и прост, и сложен. В момент окончания действия сыворотки в мозгу у них проскакивала какая-нибудь безделица — навязчивая дурацкая мыслишка, фраза, образ — и захватывала их сознание целиком. Чтобы высвободить «зависшего», достаточно было вновь ввести его в состояние эйфории или, напротив, причинить крайний дискомфорт; использование с этой целью контакта мозг-в-мозг — то есть, иными словами, проведение позитивных и негативных дрим-внушений — значительно упрощало задачу.

Для обеспечения обратимости «счастливого сна» возникла профессия «брейк-сейверов», или, попросту говоря — взломщиков. Теперь клиент укладывался спать на стерильную койку в герметичной камере дрим-установки вместо мягкой постели, а в договоре«…о предоставлении услуги „счастливый сон“», вместо пункта об ответственности клиента появился раздел о «не злоупотреблении» со стороны компании. В установке непрерывно велась запись сеанса: если клиент просыпался вовремя — запись, согласно договору, немедленно уничтожалась. Если клиент не просыпался — взломщики вступали в дело в строго предписанном договором порядке. От простых вербальных и тактильных стимуляций, применявшихся в первые часы, взломщики переходили к интерпретации стоп-образа клиента и позитивным и негативным дрим-внушениям. В случае если их постигала неудача, на тридцать седьмом часу проводилась полная расшифровка записи прошедшего сеанса. Клиент, получив позитивное дрим-внушение на основе своих же фантазий, просыпался, а страховой отдел компании, скрипя зубами, возмещал ему стоимость сеанса в двадцатикратном размере — за моральный ущерб.

Хороший взломщик должен был быть немного полицейским психоаналитиком, немного режиссером, немного нейроинженером. Чем позже происходило пробуждение — тем больше страховщикам приходилось раскошеливаться. Само существование записи сеанса, даже кратковременное, открывало простор для мошенничества тем, кто имел к ней доступ: огласка ее содержания могла разрушить карьеру и личную жизнь, поставить черную метку на кредитном профиле. Цепочка громких скандалов привела, в конечном счете, не только к росту страховых возмещений, но и к монополии «Dreams Hollywood: „Дримс“» вышли на открытый рынок первыми — и, спустя сто двадцать лет, остались единственными. Все пункты раздела «о не злоупотреблении» соблюдались в «Дримс» неукоснительно: руководство рассудило, что выгоднее вложиться в репутацию, чем из-под полы приторговывать информацией с прессой. Клиент в ста случаях из ста получал все положенное по договору — хоть и не всегда то, на что надеялся.

Алекс не без удивления узнал, что в своем прежнем равнодушии к сладким обещаниям счастья был не одинок: далеко не всем «счастливый сон» казался привлекательным, потому, вопреки ожиданиям одних и опасениям других, сверхприбыли в отрасли отмечались только в недолгий период бума. После внедрения дрим-установки стоимость «счастливого сна», и без того немалая, резко возросла, однако первопричина спада доходов крылась не в этом. Клиенты приходили: раз, другой, третий — и больше не возвращались. Как выяснилось, фантазировать тоже надо уметь… В качестве режиссеров своих грез преуспевали немногие: для остальных удовольствие оказывалось не столь велико, чтобы вкладываться в него раз за разом. Они вынуждены были довольствоваться контактным кино — благо, киноиндустрия неутомимо штамповала бессчетное множество фильмов.

Руководство «Дримс» делало ставку на немногочисленных постоянных «сновидцев», однако, новые клиенты, конечно, тоже не переставали приходить. Одним из таких новичков, впервые получившим порцию сыворотки, был так некстати «зависший» в системе Якоб Лехман.