Люди неба. Как они стали монахами: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Попробовав себя в роли уральской игуменьи, инокиня Ольга Гобзева вернулась к столичной жизни и к своему прежнему послушанию – помогать пожилым актерам. Организуя очередной вечер встречи, она своими руками готовит угощение.

– Мы купили большую рыбину. Вкуснее получается, когда делаешь своими руками. А так как народ у нас уже такой возрастной, то надо, чтобы это было диетическое, чтобы вкусно было. У нас сегодня встреча с актерами в рамках «Серебряного клуба». Мы организовали клуб людей, актеров, ветеранов кино, которых их активная основная творческая доминанта, их основное проявление было в молодые годы, это вот в советское… в советском кинематографе. Поскольку это мои прежние коллеги и друзья, то, в общем, я понимаю, что это особенное такое нравственное мое послушание – помогать своим, как в свое время благословил меня владыка Сергий, теперь он митрополит Воронежский и Лискинский. Он сказал: «Матушка, нужно помогать своим». И вот теперь я стараюсь это сделать по мере сил, но, конечно, с помощью департамента труда и социальной помощи населению.

Какие-то медикаменты, может быть, какая-то, ну, эмоциональная, духовная помощь – это понятно.

Потому что мы приглашаем к тем, кто не может прийти в наш круг пешком, своими ногами, приглашаем священника, который так же, как Наталью Кустинскую перед ее смертью, в общем, незадолго исповедовал и причащал священник, которого я пригласила. Это для нее было огромным облегчением. Вот лекарства, какие-то продуктовые наборы. Но я стараюсь делать не формально, а что-то такое, что могло бы быть приятным.

Например, не простое масло какое-то, а оливковое, потому что люди, актеры – они, в принципе, жили немножко по-другому, по-особенному, и хотелось бы, чтобы они были здоровы, чтобы для них было что-то приятное, легкое, с любовью. Потом ведь, знаете, благотворительность – дело опасное, благотворительностью можно оскорбить. А так как я сама в прошлом актриса и недалеко от них ушла, то от меня они принимают. Ну, от меня – это условно, а, в принципе, от департамента труда и социальной защиты, а я – как передаточное звено, как послушание. Люди здесь очень чуткие, особенно актеры. Они чувствуют все. Они чувствуют даже то, что вообще просто в воздухе витает и что вообще чувствовать невозможно, а они чувствуют. Это особый народ. Это люди, которые не защищены по-настоящему, поэтому у меня давно возникло ощущение, что надо защищать своих.

Я даже давным-давно в прошлом, но это было одно из моих заблуждений, может быть, организовала в Театре киноактера секцию карате. Чтобы защищаться. И очень любили. Любила покойная Надя Румянцева, Римма Маркова. Там много было актеров, которые тренировались и были подтянуты. И действительно, у них была какая-то уверенность в себе. Но я, правда, с этим давно покончила и покаялась, потому что… У меня даже черный пояс был.

Ну, я покаялась в этом, потому что на самом деле в восточных практиках нет сути. Вы знаете, как пустой орех без зерна? Если вот сравнить нашу Православную церковь, которая как грецкий орех, внутри – Церковь, а снаружи государство, то там это просто пустой орех. Я это поняла. Поэтому восточные практики – я их оставила, но некоторые метки у меня остались. Помните, я вам рассказывала, когда я ходила в рясе, на меня как-то очень реагировали. Например, помните, тот мужчина, который хотел ударить плечом, я просто слегка вот так отстранилась, и он пролетел мимо и ударился в стену, вроде как сам по себе… Я применила прием, и, надеюсь, что те актеры, которые были, они тоже применяли эти приемы. Потому что, знаете, вот это… Ведь не только можно защищаться в рукопашной, но можно иметь вот такое внутреннее состояние, когда на тебя – агрессия, а ты не отвечаешь агрессивно, и ты пропускаешь эту агрессию мимо. И надо сказать, что актеры тогда были очень рады и благодарны вот такому. Ну, а теперь вот не карате, а наши встречи.

– А как вы сейчас относитесь к актерской профессии? Ваше отношение поменялось?

– Я отношусь к этому как к глубочайшему психологическому экскурсу, но психологическому не в плане психологии как просто психологии или психологии болезни, а как к психологии творчества. Вы знаете, профессий не бывает небогоугодных, ну, разве что если просто уж откровенно… с низкой социальной ответственностью, да? Бывает греховным человек, профессия не может быть греховной. Тем более наша школа, русская, это школа переживаний, это школа исследования человеческого духа, жизни человеческого духа, и это очень близко. Ну почему актеры так легко верят, почему среди актеров так много людей, на самом деле глубоко погружающихся? Я не одна такая, что… Но, впрочем, меня не профессия подтолкнула к иночеству, а сама жизнь.

– А сейчас с каким чувством вы приходите в Дом кино, оказываетесь вот в этих стенах?

– Ну, мне вообще очень приятно то, что здесь так много портретов, среди которых я вижу людей, мне очень близких. Филатова Леню, как раз на нас смотрит, и Хмельницкого. Очень много, и кажется, что они с нами. Вот Жариков смотрит на нас тоже. Вы знаете, мне приятно это, потому что люди, которые смотрят со стен, очень достойные, духовные люди. И я благодарна Господу, что имела возможность с ними как-то соприкасаться, и каждый из них меня научил чему-то именно в духовном плане. Потому что профессия актера – душевная, мы общаемся не на материальном уровне, а на душевно-духовном, и поэтому нельзя принижать это.

– А если говорить о вас, актриса Ольга Гобзева и инокиня Ольга – это два разных человека?

– Да.

– В чем разница?

– Это не мне судить. Об этом, наверное, могут судить люди, которые меня наблюдают, видят. Может быть, какие-то навыки актерской профессии – они остались, но артистизм свойственен очень многим иерархам. Был необыкновенно артистичен владыка Питирим, необыкновенно. Очень артистичен отец Артемий Владимиров, согласитесь. Артистизм – он свойственен не только именно актеру, он свойственен людям, и часто людям духовным, и это очень хорошо, это правильно. Потому что мы же для людей, мы же не для себя, а мы должны привлекать, мы должны собою отражать то в душах людей, которые нас видят, что в них самих живет. Мы должны быть узнаваемы не снаружи, а изнутри, в этом суть.

Хранительница памяти

В последнее время инокиня Ольга все меньше похожа на затворницу. Она ведет свою программу на радио и делает цикл передач на телеканале «Спас», поминая добрым словом знаменитых актеров ушедшей эпохи.

– Вы – ведущая и радиопрограммы, и телевизионной программы. А вот такая публичная деятельность – для вас тоже какое-то особое послушание?

– Это именно послушание, потому что в страшном сне я бы не стала… ну, не стремилась быть публичным человеком. Послушание, которое давно еще было дано мне, чтобы я не отказывалась от интервью, чтобы я рассказывала, отвечала на те вопросы, которые мне задают. Потому что владыка сказал: «Матушка…» Когда я ему сказала: «Владыка, ну я уже ушла давно из актрис, и мне не хочется этого», – он сказал: «А при чем здесь вы? – довольно, так сказать, жестко. – Это не для вас, это для людей». Вот я и терплю.

Здесь, наверное, весь секрет состоит в том, что вот этот, как им кажется, контраст, что была актрисой, а стала инокиней, пошла в рясофорное монашество. Вот этот контраст у всех любопытство вызывает, что могло произойти, может, какая-то драма любовная. Это было бы, наверное, самое шикарное. Но этого не было.

И моя жизнь, на самом деле, и в кино – она не была такой, как думают люди, то есть подарки, поклонники. Это был труд, это был поиск, часто труд такой мучительный, чтобы что-то получилось. Потому что это тонко, это надо пропустить через себя. Иногда, бывает, режиссер совершенно не твоего духа – это вообще очень тяжело. А работать нужно, как мне говорил мой батюшка. Когда я жаловалась, что я уже хочу давно покончить с этим, он говорил: «Нужно работать, у тебя сынок растет». Я попросту рассказываю людям, простым людям, просто я знаю, кто меня слушает и кто меня смотрит. Это люди, которым, ну, за 40, большей частью. И потом, то, что говорю, я говорю для них, они меня слышат и понимают. Я очень хочу, чтобы меня слышали в Алапаевске мои друзья, которых я, по воле судьбы, покинула, но которые у меня остались в сердце. Их тепло, их желание помочь монастырю и мне для меня осталось драгоценностью такой внутренней, даром. Я никогда не говорю вообще, например, даже если приходится говорить в камеру, я всегда как бы чувствую, вижу человека, который мне отвечает.

Я понимаю людей, которые увидели и сказали: «Ой, я вас видела. Вы то-се», – я, конечно, отвечаю. Потом говорят: «Вы знаете, я вас видела тоже», – я отвечаю, а потом прихожу домой как пустой котел.

– В чем главная идея программы «Светлая память»?

– Она и состоит в том, чтобы помянуть людей, актеров советского периода, которые так много дали нашей стране, нашим людям, которые формировали характеры. Очень часто, я знаю, что какой-нибудь мальчишка, увидя фильм о Маресьеве, мечтал стать героем и становился им. Поэтому здесь, понимаете, такая связь, и мне хотелось бы, чтобы эта связь не терялась между уходящим поколением и вместе с тем даже сейчас советское кино смотрят с удовольствием и предпочитают его современному кино. Во-первых, мне очень хочется, чтобы те люди, которые придут в гости, которые вспоминают, скажем, о Баталове, о Самойловой, чтобы они вспоминали с любовью. Ведь они уже там, на небесах, и ждут и от нас, ждут этого света, чтоб сказать: «Господи, помоги рабе Божией Людмиле, рабу Божию Аристарху, рабе Божией Ольге». Они о нас вспоминают хорошо, потому что сейчас об актерах очень много делается передач, но они часто унижают личность и образ актера, потому что погружаются в какие-то случайные, иногда бытовые ситуации, и это очень больно. Меня это режет. Просто говорю: «Да вы посмотрите, сами посмотрите по этим кадрам, вспомните, это же абсолютный свет». Это своего рода проповедь, которая исповедь, которую каждый актер, почти каждый актер советского кино через экран исповедовал. Исповедовал добро, благородство, свою душу. Он исповедовал свое желание служить Отечеству, понимаете?

И это гораздо сильнее, чем просто, например, услышать из уст какого-нибудь деятеля, что надо любить свою Родину. Ведь известна история, что, глядя на фильм, в котором снимался Любшин, захотел Владимир Владимирович стать разведчиком. Вот это пример того, что экран обладает колоссальной тайной, своей какой-то притягательностью. Он дает человеку какую-то возможность нового дыхания, новой жизни, поступка, подвига. А, казалось бы, просто кино…

– А с кем-то из своих друзей, знакомых из прошлой жизни, из мира кино вам уже довелось встретиться в рамках этого проекта?

– Да, да, много, много. Просто очень замечательные. Я вспоминаю и Леонида Хейфеца, и Абдрашитова Вадима. Они прекрасно говорили о моем друге, о гениальном артисте Олеге Ивановиче Борисове, и я им так благодарна. Это просто мой такой подарок. Это… это справедливо. Потом, кто еще у меня так вот оставил… Юрочка Чернов, который с такой теплотой говорил о Соколовой, о Любе Соколовой, о Ларионовой тоже. Это когда есть тепло человеческое, когда ты не сравниваешь себя ни с кем: вот какой актер, я лучше или ты лучше, а как-то ты… у тебя есть способность восхищаться другим, не самим собой, а другим: «Какой актер! Как он играл замечательно!» – вот это качество восхищения – оно очень ценно, его нельзя терять. И я хочу, если Бог даст, несмотря на сложности, продолжить передачу, я хочу не просто восхищаться, а восхищаться талантом и глубиною актеров, с которыми, к счастью, моя судьба меня соприкоснула. И мне бы хотелось, чтобы восхищались все вокруг.

– В последние годы вы еще появляетесь на публике, участвуя в кинофестивале «Амурская осень». Вы в каком качестве в нем участвуете?

– Мы после Благовещенска ездили в Харбин, и там есть русское эмигрантское кладбище, которое с 2003 года было страшно заброшено. Туда не пускали китайские власти священников помолиться. Может быть, сейчас что-то изменилось. И поэтому, когда я приехала, совершенно замечательный, великий был пастырь, Царство ему Небесное, архиепископ Благовещенский и Тындинский Гавриил. Он меня благословил молиться, читать литию по умершим русским эмигрантам там, на русском кладбище, по чину мирянина. Потом кладбище стало преображаться, стало более ухоженным. Там мы похоронили последнюю эмигрантку первой волны Ефросинью Андреевну Никифорову и отпели ее.

Как она боялась, что ее сожгут! Она мне говорила: «Останься, меня ж китайцы сожгут». Я говорю: «Да я не могу, я не владею своим временем, но я бы с радостью. Вот у меня обратный билет уже». И вот мы приехали, когда она уже вот в ту ночь и умерла, поэтому и молитвы о ней в часовне прочитаны были, и китайцы плакали навзрыд, ничего не понимая по-старославянски, и крест ей поставили.