И маневр был выполнен вовремя. Только-только Войномир с Дражко сами скрылись среди деревьев, как раздалось характерное шелестение металла. Так шелестят только кольчуги конного войска. Оба князя знали это прекрасно.
– Мало. Несколько человек. Все тяжелые. Не выживут. Может, кто легко ранен был, того и забрали, рассмотреть в тумане было нельзя, а тяжелых оставили. Одного, как я видел, добили. И копье в животе у него оставили. У него и без того в груди стрела торчала. Он кричал что-то, потому, думаю, и добили.
Преследователи показались вскоре. Впереди сотни конного войска скакала женщина не тонконогом белом коне. Мужчины тоже носили порой длинные волосы, но тонкий стан и узкие плечи и даже манера держаться в седле показывали, что это женщина. Густой туман не давал возможности рассмотреть ее лицо, но это было не столь важно для двух князей. Оба, опытные воины, понимали, что произойдет дальше. Эта сотня в тумане будет воспринята засадой, как сотня сопровождения Дражко и Войномира. И будет, вероятно, расстреляна из засады стрельцами. Стрельцы не пожелают допустить сотню до сечи, где у конников будет преимущество копейного удара, и постараются перебить всех.
– Поищи раненых. Не всех же, думаю, поубивали. Допросить надо. Что это за люди безголовые, откуда взялись на собственную смерть. Кто послал против нас. Кто посмел! Будут говорить, конечно, что просто хотели кого-то на дороге пограбить, разбойниками прикинутся. Не верь. Допытай до истины. Пообещай милость – сразу после допроса разговорчивого добить…
– Говоришь раненых подбирать не стали. Много ли раненых?
– Едва ли. Только глазами шевелят, смотрят в небо сквозь туман, Семаргла[41] ждут. Ничего не скажут…
– А где ты, Квашня, мог франков видеть? – с легким удивлением в голосе спросил князь-воевода Дражко.
– Ты, княже, охотник? – спросил Войномир, зачем-то пошевеливая плечами, словно разминая их, и пробуя, не потерялась ли в руках сила.
Дражко усом показал на князя Войномира, но Войномир и сам уже повернулся к высокому молодому стрельцу, не по годам хмурому.
– У филина крик обычно из двух слогов. Как человеческое слово бывает. Например: «Ба-ба». И всегда ударение на первом слоге. Иначе филин не умеет. А вот, например, франки обычно говорят не так. У них всегда ударение на последнем слоге. Филин в природе своей так кричать не может. У него просто не бывает долгого дыхания, и потому он ударение делает на первом слоге, а второй только договаривает. Докрикивает…
– В лес, княже. В лес… Там лук преимущество потеряет…
События начали развиваться стремительно, когда впереди показался просвет. Или просто лес кончался, или посреди него находилась большая поляна. И с этой поляны на дорогу стремительно скакало не менее восьми десятков воев. Стрельцы-бодричи скорости передвижения не сбросили, но на ходу послали по две-три стрелы. И только после этого вынуждены были слегка натянуть поводья коней, чтобы не пришлось стрелять в упор. Серия новые выстрелов была более общей, потому что к первой шеренге присоединились стрельцы, что скакали следом. Этим пришлось даже на стременах приподниматься, чтобы хорошо прицелиться. Но для стрельбы навесом расстоянии е было слишком мало, стрелять приходилось на прямом прицеливании. В результате, князь-воевода Дражко и князь Войномир успели только переглянуться, как все было кончено, и до боевого строя бодричей доскакало только несколько коней, лишившихся всадников. Коней, конечно, поймали. Среди других был и белый конь, на котором вела своих людей в преследование за бодричами женщина. Этого коня поймал и забрал себе князь Войномир.
– Сколько их? – уважительно спросил предводитель смерда.
– Представь, что лицо это мне знакомо. Этот ожог на лице я где-то видел. Только не могу вспомнить, где я такого человека встречал. Шлем на нем данский, рогатый. Кольчуга славянская. Меч, похоже, франкский. Вот и пойми после этого, что за человек!
– Они часто перед схваткой втыкают меч в землю, и на него молятся. И для этого делают на рукоятке фигурку своего распятого на кресте Бога. Я не понимаю, что это за Бог, которого можно было людям распять. Но это не моего ума дело. Мне бы сейчас хоть одного раненого найти, чтобы допросить. Славата!
– Про гривну сказал, вспомнил сразу. Я тогда еще подумывал тебя десятником поставить, несмотря на молодость. Думал подобрать тебе в подчинение таких же молодых стрельцов. Но теперь, как вернемся, я уж точно тебя не забуду. А если оставлю тебя с князем Войномиром, он мой наказ выполнит.
– Чем меч франков отличается от обычного? – только и спросил Войномир.
– Какие стрельцы? – удивился Дражко. – Откуда здесь стрельцам взяться? Может, простые лучники?
– Нужно посмотреть, – сказал стрелец Квашня. – Пока туман густой, я могу съездить.
– Я – воин и воевода княжества! – спокойно, без какой-то особой гордости, хотя и с достоинством ответил Дражко, и шевельнул усами, как ворон взмахивает крылом. Его спутнику даже показалось, что легкий ветерок от этого пошел. – Обычно у меня не хватает времени на охоту. Одни заботы сменяются другими, и так круглый год. Врагов много – враги со всех сторон. Об охоте уже и думать некогда. Если только Годослав позовет, тогда я, как послушный воле князя придворный, еду. А сам не трачу времени на такие пустяковые занятия. И вообще, я не люблю убивать, как ни странно это может прозвучать из моих уст. Как правило, мне не верят, когда я так говорю, но я не кровожадный, поверь мне, мой юный друг.
Через короткий промежуток времени ответный крик филина прилетел, словно прискакал по дороге, из глубины тумана. Точно такой же двухсложный. И тут же, откуда-то из тумана на первый крик филина, прямиком через грязное и раскисшее поле, выехала целая сотня воев, возглавляемых человеком, носящим поверх доспеха медвежью шкуру, и защищающим голову рогатым скандинавским шлемом.
– Не могу, княже, сказать. Но это не даны. И не франки. Одеты не так. Порядка нет. Движутся не ровной колонной, а вразнобой, хотя чуть-чуть колонну составить хотят.
Десятник согласно кивнул, бросил несколько слов своим воям, и они разъехались по дороге. Конечно, среди тех, кто был убит на ближней дистанции, искать раненых не приходилось, но осмотреть требовалось всех. Однако многих стрелы пробили насквозь, вместе с доспехом, даже если стальная броня была навешена на кольчугу. Но после первых выстрелов, когда противник был чуть подальше, могли бы и раненые остаться. Все зависело от того, куда прицеливались стрельцы, и насколько быстро скакали цели. И потому десятник со своим десятком, никого живых не обнаружив среди ближних, скоро ушел в туман, который стал еще гуще, и оказался, видимо, поблизости от своих же стрельцов, которые, судя по звукам, продолжали стрелять. Звук славянского сложного лука трудно было спутать с другим звуком. Тетива после того, как с нее срывалась стрела, громко и звонко бьет по костяным пластинам, специально одеваемым на кисть левой руки, чтобы от этого удара спасти. Не будь этой пластины, стрелец после нескольких же выстрелов уже остался бы одноруким[39]. В тумане этот звук слышался особенно громко. Но по этому же звуку славянские стрельцы обычно определяли своих же, что помогало избежать недоразумения. А какое-то недоразумение произошло, видимо, и здесь, на дороге к Руяну. Сначала к остальной конной полусотне вернулся десяток воев Славата. Сообщил:
Оставив два десятка стрельцов и десяток воев похоронить в большом общем костре погибших товарищей, Дражко с полусотней конников и остальными стрельцами выехал на поляну. Вои выслушали команду князя-воеводы, и разъехались в разные стороны – искали раненых. Князя-воеводу подзывали шесть раз. Он подъезжал на зов вместе с князем Войномиром, но ни разу князьям не удалось услышать ответ. Четверо из раненых вообще не могли говорить, и даже не видели тех, кто их о чем-то спрашивал. Глаза их были открыты, но никого не видели. Еще один говорить, наверное, смог бы, но он не понимал ни одного языка, на которых с ним пытались говорить. И только последний из раненых, как князь-воевода догадался по его взгляду, славянский язык знал, но смотрел с такой ненавистью и на Дражко, и на Войномира, и на других воев-бодричей, словно они дергали за стрелу, торчащую у него в животе, и шевелили наконечником стрелы внутренности. И ни слова сказать не пожелал. Сам он был, скорее всего, не славянином, хотя за это ручаться тоже было сложно. Шлем на голове такой, какие часто носили саксы, еще ничего не говорил. Меч вой где-то потерял. Должно быть, выронил на скаку, когда получил в живот стрелу. Тогда же, скорее всего, и щит обронил, не имея силы держать такую тяжесть. А ножны меча были простыми деревянными, какими пользуются и славяне, и все их близкие и дальние соседи. И даже никак не изузорены, не обшиты тканью, и имели только простую медную окантовку в виде поперечных полос.
– А хохочет он когда? – проверяя знания охотника, спросил князь Войномир.
– В лес! – дал команду Дражко.
– В засаде не меньше двух сотен стрельцов. У нас пол десятка убитых, много раненых.
– У меня на носу факелом не написано, кто я… – усмехнулся Квашня, наклонился, поднял с земли рогатый скандинавский шлем, и надел его на голову, взамен своего остроконечного. – А так вообще не поймут. Свои бы за рогатый шлем по возвращению не пристрелили! А там… Я в туман нырну сразу, как кого услышу. Ускользну, как змея…
Князь Дражко имел много коней в собственной конюшне, к тому же, к его услугам всегда была конюшня князя Годослава, и потому воевода не пожелал ловить себе боевой трофей. Он просто проехал вперед, желая посмотреть на убитых врагов. Но, услышав какие-то крики впереди, хорошо доносимые туманом, жестом послал полусотню стрельцов вперед.
– Они и есть… Я Дражко по усам узнал. Таких усов больше во всем княжестве ни у кого не сыщешь. Поспешим, а то нам ничего не достанется… А у меня руки по мечу соскучились. Подраться хочется… – он приложил обе руки ко рту рупором, и прокричал в туман ухающим филином. Звук, состоящий из двух слогов, полетел далеко. Приближался вечер, скоро должно было начать темнеть. Время как раз встало такое, когда филин вылетает на привычную ему ночную охоту. И этот крик никого удивить не должен был бы. Да филин всегда может вздумать и днем что-то прокричать. Это значило бы, что его кто-то побеспокоил. Или просто ворону увидел в небе. Ворон ест из всех хищников только один филин. Другим воронье мясо не нравится.
[41] Семаргл – в верованиях славян, Огнебог, глава небесного воинства, являлся в образе дракона или крылатого волка, уносил души погибших в бою воинов. Сопоставим с индуистским Агни. По Б.А. Рыбакову – покровитель семян и корней, охранитель растительности. Иногда отождествляется с древнеиранским Симургом. Во времена правления династии Сасанидов в III–VII веках Симург был государственной эмблемой Ирана. Точное значение культа Семаргла до сих пор не известно. Иногда даже само название божества писалось по-разному, в том числе, и в два слова – Сим и Регл. Возможно, эти слова заимствованы славянами от культуры Киммерийского Боспора. Сим и Регл известны по древнегреческой надписи в могильнике Понтийской царицы Комоссарии (II или III век до Р.Х.), раскопанной в Тмутаракани на Таманском полуострове. Иногда Семаргла трактуют, как Семи Ярило – имеется ввиду семиголовый истукан языческого бога Ярилы.
[39] Сила натяжения сложного славянского лука была около девяносто килограммов. При необходимости, чтобы избежать этого громкого звука, на костяную пластину порой накладывалась толстая ткань в несколько слоев, а под ткань подкладывался мягкий мох, и удар смягчающий, и звук гасящий. Иногда с этой же целью использовалась войлочная рукавица с вшитой в нее костяной или деревянной пластиной. Но рукавица обычно не позволяла использовать при стрельбе заготовку из нескольких стрел, и потому использовалась редко, преимущественно, разведчиками.