она теперь мне?
— Ну ты не глупи, малец, — нахмурился Тихон. — Здесь твой отцовский дом. Понял? Москва она,
брат, всегда Москва...
Виктор попрощался со старым истопником, быстро вбежал по крутым ступеням лестницы и
остановился на пороге котельной, облегченно вздохнув полной грудью, подставил разгоряченное
лицо свежему предрассветному ветерку.
* * *
Собирая вечером в дорогу вещи, Виктор снял со стены портрет Георгия Николаевича и Анны
Семеновны и, упаковывая их в чемодан вместе с альбомом и папкой с пожелтевшими письмами и
мандатами, сказал:
— Отец и мать должны быть с нами!
— Конечно, — ответила Маша, — и этот зверь тоже, — показала она пальцем на большого
плюшевого Мишку, который сидел на пуфике и глядел на них грустными глазами.
Маша взяла его на руки и потрепала за мохнатое ухо:
— Тебе здесь, дружок, одному делать нечего. С нами тебе будет лучше...
* * *
Виктор Дружинин лежал на верхней полке и смотрел на быстро проносящиеся мимо верстовые
столбы, медленно плывущие вдали леса, поля, деревушки. Внизу пили чай и негромко беседовали
Маша и Василий.
Поезд шел с большой скоростью, вздрагивая на стрелках и оглашая окрестность протяжными
тревожными гудками. В стремительном перестуке колес Виктору явственно слышалось: "На-след-ник
, "На-след-ник", На-след-ник"... Это слово с тех пор, как он прочитал дневник Анны Семеновны, не
давало ему покоя. Радостный крик ее души не мог победить в нем чувства ревнивой и горькой обиды.
На кого, он и сам того не ведал...
Убаюкивающий перестук колес постепенно терял для него навеянный тяжелыми думами смысл.
Виктор впервые за последние дни и ночи забывался в тревожно-чутком полусне. Поезд шел на
Восток.
* * *
Был зимний солнечный воскресный день пятьдесят первого года. Виктор и Маша проводили его у
Татьяны Михайловны и Арменака Макаровича Погосьянов. Хозяину дома в этот день исполнилось