Возвращение ненормальной птицы.Печальная и странная история додо: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пламенный желудок:Это медлительная и глупая птица, которая легко становится добычей охотников на птиц. Мясо, особенно грудка, жирное, съедобное и его так много, что иногда хватает трёх или четырёх додо, чтобы насытить сотню моряцких животов. Если они старые или не слишком хорошо сварены, они сложны в приготовлении, и засаливаются и хранятся как запас провианта. В их желудках находят камни пепельного цвета, разнообразной формы и величины; однако он не родится там, как воображают простые люди и моряки, но глотается птицей; этот знак также словно указывает, что эти птицы из рода страуса, поскольку те глотают разные твёрдые вещи, но не переваривают их.5

упоминание об испанском иезуите-латинисте по имени Хуан Эусебио Ниремберг. Бонций – возможно, Якоб Бонций, профессор медицины семнадцатого века из Лейдена и эксперт по флоре и фауне Ост-Индии (считается, что он сделал первые описания таких болезней, как бери-бери и рахит).Та же самая нога вновь упомянута в «Onomasticon» (своего рода словаре названий) английского врача и натуралиста Уолтера Чарлтона (1620-1707), изданном в 1688 г. Здесь автор упоминает птицу как «Dodo lusitanorum, Cygnus cucullatus Уиллоуби и Рэя».6 Фрэнсис Уиллоби (1635-1672) и его учитель из Кембриджского университета Джон Рэй (1627-1705) были знаменитой командой натуралистов, хорошо известной благодаря своим книгам о птицах.Gallus peregrinus? Cygnus cucullatus? Lusitanorum (принадлежащий лузитанцам, то есть, португальцам)? К восемнадцатому веку количество «научных» названий, относящихся к маврикийскому додо, быстро увеличилось. Откуда они взялись? Почему они так сильно отличаются друг от друга?

Эпоха, сделавшая додо ключевой фигурой в создании образа нашей современной культуры, настала ровно тогда, когда возникла таксономия, важная научная дисциплина, которая классифицирует жизнь в рамках понятий формы и поведения. В течение восемнадцатого века таксономия прочно заняла своё место в исследованиях в области естествознания как средство, позволяющее обращаться с быстро растущим многообразием и количеством форм жизни со всего мира, попадающих в поле зрения натуралистов. Дисциплина нуждалась в том, чтобы распределить всю живую природу в строгих рамках близкого или дальнего родства, в зависимости от морфологии, физиологии и комплекса особенностей поведения каждого вида. Однако к тому времени, когда таксономия начала распределять живых существ по отдельным группам родственных индивидуумов, и додо с Маврикия, и белый додо с Реюньона, и пустынник с Родригеса – все они вымерли, но даже при этом существовали их устроявшиеся и разнообразные латинские названия. Пока некоторые натуралисты заявляли, что эти причудливые существа просто никогда не существовали, другие начали работать, пытаясь найти их таксономическую нишу.Классификация дронта с позиции науки была такой же сложной задачей, как понимание образа жизни дронта и факторов, оказавших влияние на его анатомию. Додологам приходилось упорно думать и ещё упорнее спорить, чтобы убедить коллег-учёных в своей позиции – и в результате этих процессов, как случалось и во многих других случаях, наука развивалась быстрее и с лучшими результатами, чем каким-либо другим способом.Спустя долгие годы после того, как Клузиус назвал додо Gallus gallinaceus peregrinus, маврикийского додо окрестили Raphus cucullatus. «Raphus» был изобретением немецкого натуралиста Пауля Генриха Герхарда Мёринга, задуманным как латинизация голландского слова «reet», вульгарного названия гузки. «Cucullatus» же – это просто более высокопарный способ произнести слово «кукушка». Таким образом, это обозначение приблизительно означает что-то вроде «кукушкообразная птица с толстой гузкой».В наши дни настоящий образ додо ничем не напоминает кукушку, хотя, очевидно, Мёринг думал иначе. И более того, у него не было толстой гузки. Поэтому выдающийся шведский таксоном и ботаник Карл Линней (1707-1778), который ввёл в обиход биноминальную, то есть, включающую два названия, систему классификации флоры и фауны, решил дать бедному существу своё собственное имя. Он предложил название Didus ineptus, что-то близкое по смыслу к «неуклюжему додо». Это новое обозначение, придуманное самим Линнеем, имело такой вес по сравнению с другими, ходившими одновременно с ним, что многие натуралисты быстро приняли его, отбросив более старые обозначения. Но подыгрывали ему не все. После нескольких десятилетий использования названия Didus ineptus несогласные, которые одобряли использование обозначения Raphus cucullatus, объединили свои голоса в протесте, ссылаясь на одно из золотых правил таксономии, гласившее, что первое латинское название, которое дано виду, является превалирующим – на то самое правило, которое сам Линней достаточно часто обязывал соблюдать на протяжении долгих лет своей борьбы за порядок в таксономической вселенной. И так неуклюжий додо снова стал кукушкой с большой гузкой. Поскольку белый додо с Реюньона, несомненно, был близким родственником более тёмного додо с Маврикия, он был неплохим кандидатом на название Didus ineptus от Линнея. Однако, из-за того, что белая птица была явно иным видом из того же самого рода, название было изменено на Didus borbonicus, отражая тот факт, что в то время Реюньон носил название Бурбон. Поэтому оказалось, что второе название выражало почтение Бурбонам, французской королевской династии. Если, однако, помнить характерное тупое выражение «лица» толстого и медлительного додо, можно лишь удивиться тому, насколько простодушным было выражение почтения, которое должна была передать эта смена названия, учитывая упадок династии Бурбонов после кончины Людовика XIV.Что касается родригесского пустынника, никто точно не знал, что с ним делать. Всё закончилось тем, что его классифицировали как иной род в этом же семействе и дали ему невыразительное название Pezophaps solitarius, «одинокий пеший голубь». Семейство, включющее трёх злополучных птиц, получило название Raphidae в честь маврикийского додо. Линней стал одновременно и виновником, и жертвой путаницы, окружающей первые попытки классифицировать должным образом маврикийского додо и его кузенов.Ведя хронику своей жизни в изгнании на Родригесе, Франсуа Лега написал о пустыннике. Он также описал того, кого назвал «великаном»: существо высотой шесть футов, с длинными ногами и маленьким телом. Это мог быть журавль или цапля, но один из современников Лега назвал его родом страусов. Так распространилось ошибочное представление о том, что пустынник Лега представлял собой форму страусов с очень короткими ногами. И потому, устанавливая порядок в животном царстве в течение восемнадцатого века, и, конечно же, с самыми лучшими намерениями, Линней записал додо с Маврикия и его родственников коротконогими страусами.Последний известный додо – чучело из коллекции натуралиста Джона Традесканта, пожертвованное Музею Ашмола в Оксфорде в 1683 г. – было по меньшей мере столетнего возраста, когда его выбросили 8 января 1755 г. К счастью, кто-то оторвал голову и ногу образца и сохранил их. Остальное было сожжено как мусор.Как отмечено в записях музея, ликвидация додо и нескольких других образцов производилась по распоряжению, отданному «на собрании большинства посетителей».7 Распоряжение было вынесено вицеканцлером Джорджем Хаддсфордом и его попечителями, приходившими по списку на ежегодную встречу, как особо оговорил Элиас Ашмол, благотворитель, стоявший у истоков музея. Если они и знали, что уничтожают последнего из существующих додо, живого или мёртвого, им было всё равно. Как написал спустя почти сто лет после этого события великий геолог Чарлз Лайелль,

Некоторые жалуются, что надписи на надгробных плитах не дают никакой общей информации, кроме того, что люди родились и умерли – событий, которые происходят у всех людей схожим образом. Но смерть вида – это настолько примечательное событие в естествознании, что оно заслуживает особой церемонии в память о себе; и потому с немалым интересом мы узнаём из архива Оксфордского университета точный день и год, когда останки последнего экземпляра додо, которому позолили гнить в Музее Ашмола, были выбошены на свалку.8

В это же время влиятельное собрание натуралистов дало додо новый шанс на участие в интеллектуальной жизни. Его главой был Жорж-Луи Леклерк, граф де Бюффон (1707-1788), богатый французский аристократ, который был самым плодовитым и наиболее известным популяризатором науки своего времени. Он был математическим гением, и про него говорят, что в возрасте 20 лет он открыл биноминальную теорему. Среди множества его достижений были превращение «Jardin des Plantes», королевского ботанического сада в Париже, которым он руководил с 1738 г. до своей смерти, в настоящее научное учреждение, и издание «Естественной истории» в 44 томах, самого популярного среди широких масс свода научных знаний того времени. В разделе, посвящённом птицам, который вышел в свет между

Решив, что единственное чучело додо в его коллекции уже выглядело непрезентабельно, Музей Ашмола в Оксфорде сжёг его вместе с прочим хламом. Для потомков были спасены лишь эти голова и нога. Это был последний экземпляр додо, остававшийся в мире. (Из книги Richard Owen, Memoir of the Dodo (Didus ineptus, Linn.), London: Taylor and Francis, 1866. Из коллекций библиотеки Эрнста Майра в Музее сравнительной зоологии Гарвардского университета.)

1770 и 1783 гг., Бюффон помог подарить бессмертие додо, который во французском языке известен как dronte.

У большинства животных вес означает силу; но здесь он лишь придаёт тяжесть; страус или казуар способны летать не больше, чем дронт, но они, по крайней мере, очень быстры при беге; а дронт выглядит, словно обездвиженный собственным весом и способен лишь волочить своё тело; он выглядит так, словно состоит из грубой и инертной материи, для которой было использовано недостаточно живых молекул; у него есть крылья, но эти крылья слишком короткие и слишком слабые, чтобы поднять его в воздух; у него есть хвост, но этот хвост непропорционален и неуместен; он выглядит, словно черепаха, которая завернулась в останки птицы, и Природа, снабдив его этими бесполезными излишествами, похоже, захотела увенчать их трудностями чрезмерного веса, нелепостью движений и инерцией массы, и сделать его тучность ещё более возмутительной из-за того, что она принадлежит птице.9

Бюффон не только увеличил возраст Земли до примерно 75000 лет, он также предложил модель эволюции по состоянию на восемнадцатый век. Это была очень продуманная и основательная модель, и она ещё продолжала существовать в тени идеи Дарвина, по меньшей мере, через три десятилетия после публикации «Происхождения видов..», подливая масло в огонь знаменитых дебатов по вопросам дарвинизма, которые проходили в Оксфорде в 1860 г. В сущности, утверждал Бюффон, тем процессом, который приводил к образованию новых видов, была дегенерация животных.С точки зрения этой теории облик животным с течением времени придают формообразующие силы их среды обитания. Главным примером у Бюффона был сам человек, некогда однородный прототип, но распавшийся в настоящее время на множество отличающихся друг от друга, «дегенерировавших» рас. Как он сам выразился в главе «Вырождение животных», включённой в раздел «Четвероногие» своей «Естественной истории»:

Изменения стали настолько большими и поразительными, что мы бы поверили в то, что чёрная, лапландская и белая расы образуют три различных вида, если бы не факт, что мы уверены в том, что был сотворён только один человек, а также потому, что чёрная, лапландская и белая расы могут объединяться и совместно порождать большую и уникальную семью нашего человеческого рода: кровь различна, но происхождение одно.10

Своей способностью к размножению и к смешению рас человек демонстрирует гибкость, выходящую за рамки той, которая встречается среди животных, и ещё больше – той, что у растений; согласно Бюффону, эта гибкость происходит «в меньшей степени от тела человека, нежели от самой его души».Эта гибкость помогает нам достигнуть дальнейшего понимания истории Земли: в схеме Бюффона Земля была разделена на два материка, «старый» и «новый», т. е. Евразия-Африка и обе Америки. Это деление было «старше, чем все наши памятники; но человек – ещё старше, потому что он обитает в этих двух мирах».Путём сознательного разведения изменения можно было резко ускорить, тогда как влияние окружающей среды действует намного медленнее. Бюффон думал, что потребуется

сто пятьдесят или двести лет, чтобы осветлить кожу чёрных путём смешения с кровью белых; но нам бы потребовались, вероятнее всего, многие века, чтобы достигнуть того же самого эффекта исключительно посредством влияния климата...

Однако строгие эксперименты в этой области были бы трудновыполнимыми:

Нам нужно было бы перевезти некоторое число индивидуумов из этой чёрной расы из Сенегала в Данию. Мы должны были бы сочетать этих чернокожих с их женщинами и тщательно сохранять расу, не позволяя никакого смешения; эти меры – единственное, что мы можем использовать, чтобы определить, сколько времени потребовалось бы нам, чтобы ещё раз собрать воедино природу белого человека, и сколько времени займёт изменение от белого до чернокожего.11

Кроме того, следует учитывать половые различия, если дело касается размножения с целью усовершенствования расы: «сила тела и крупный размер – мужские признаки; манерность и красота – женские признаки». Также влияние других факторов могло давать различные физические проявления. Например, Бюффон настаивал на том, что люди не должны пренебрегать важностью привычек в питании, поскольку пища – это путь, при помощи которого земля влияет на форму тела так же, как небо влияет на форму вида, изменяя кожу. Фактор питания был важнее для травоядных, чем для хищников, поскольку растения напрямую передавали свойства земли:

Вообще, влияние пищи больше, и оказывает более сильное воздействие на животных, которые живут, питаясь травой и плодами; те, которые, напротив, питаются исключительно своей добычей, меньше изменяются по этой причине, и больше из-за влияния климата; это имеет место, потому что мясо – это пища, уже подготовленная и уже ассимилированная для природы плотоядного животного, которое его пожирает; в то же время трава – первичный продукт земли, она обладает всеми свойствами земли и непосредственно передаёт животному, питающемуся ею, свойства земли.12

Бюффон иллюстрировал эту концепцию, сравнивая европейские породы овец с породами из остальных частей света: «Они все несут на себе печать окружающей их среды: в некоторых аспектах они стали более совершенными, в других показывают больше недостатков. Но, поскольку совершенствоваться, или же выказывать недостатки – это для природы одно и то же, все они вырожденные, потому что все они изменённые».Бюффон отметил, что факторы земли и неба оказывают более прямое влияние на животных по сравнению с человеком, потому что животные, в отличие от человека, склонны иметь сходные привычки в еде, теснее зависят от земли, не могут строить хижины или носить одежду, и даже разжигать огонь, а потому гораздо больше подвержены стихиям. Вот, почему среди животных представители некоторого вида склонны появляться в одном месте: они беспомощны перед окружающей средой, и это то самое место, которое лучше всего соответствует им.Наряду с «температурой климата» и «качеством пищи» Бюффон указал третью причину, ответственную за вырождение животных: «зло рабства». Согласно этому тезису, порабощённые животные в итоге теряют даже некоторые из своих первоначальных природных признаков, и становятся неспособными выживать, предоставленные сами себе. Бюффон иллюстрировал свою идею о том, что рабство может вести к передающимся потомству деформациям, примером непритязательного верблюда:

Он родится с горбами на спине и с мозолями на ногах и на груди: его мозоли – это очевидные раны, причинённые постоянным трением, поскольку они полны гноя и испорченной крови. Так как он всегда ходит с тяжёлой поклажей, давление от сбруи вначале сделало невозможным для мускулов на спине однородный рост, а потом это заставило вздуться плоть в окружающих областях; когда же верблюд хочет отдохнуть или уснуть, его заставляют падать на колени, что мало-помалу входит у него в привычку; вся тяжесть его тела ложится ежедневно, в течение многих часов подряд, на его грудь и колени; кожа этих частей, сдавливаемая и натираемая землёй, теряет шерсть, мнётся, твердеет, становится мозолистой.13

Что касается «свободных» животных, меньше зависящих от пищи и климата, и избавленных от вмешательства человека, изменчивость возникает главным образом из их брачных повадок: те виды, которые моногамны и медленно размножаются, имеют меньше вариаций; те же, которые часто меняют партнёров, дают по несколько детёнышей в выводке и размножаются более одного раза в год, изменяются в наибольшей степени. Похоже, что это находится в прямой корреляции с размером и совершенством вида: крупные и сложные животные размножаются медленно, тогда как мелкие, низшие животные размножаются быстро.Значительные черты сходства между животными в Старом и Новом Свете заставили Бюффона предположить, что они не были продуктом чистого и простого процесса дегенерации. По его мнению, черты сходства доказывали, что эти два континента некогда были объединены и оказались разделены Атлантикой только после того, как животные возникли из одного и того же исходного источника. После этого процесс придания им формы стихиями пошёл в различных направлениях, создав современные виды лишь после того, как воды разделили сушу. Бюффон добавил, что после этого разделения «американские существа стали мельче и более вырожденными»; это утверждение вызвало гнев у Томаса Джефферсона.14Весь этот процесс видообразования путём вырождения мог бы поразить нас сегодня своей странностью. Однако Бюффон быстро напомнил своим читателям: «Что такое одарённость для Природы, если не явление, более редкое, чем прочие?»15

Развитие таксономии благодаря Линнею и влиянию таких мыслителей, как Бюффон – а также его протеже и преемник на посту директора «Jardin des Plantes» Жан-Батист Ламарк (1744-1829), который полагал, что не было такой вещи, как вымирание, а была лишь эволюция в другие формы – дало толчок способствующим её прогрессу морским исследованиям, когда натуралисты становились членами экипажей и на них возлагалась миссия сбора образцов флоры, фауны и окаменелостей. Примером такого рода были плавания капитана Джеймса Кука в Tихом океане.Но самым известным среди них стало исследование берегов Южной Америки британским военно-морским судном «Бигль» с молодым натуралистом Чарлзом Дарвином на борту. Интересно отметить, что в апреле 1836 г. «Бигль» на заключительном отрезке своего пятилетнего кругосветного путешествия сделал остановку на Маврикии, который, по словам Дарвина, «был полон какого-то безукоризненного изящества».16 Маскаренские острова были захвачены британцами в 1811 г. в ходе войны против Наполеона, и Маврикий переживал бум, подпитанный возделыванием сахарного тростника. На Дарвина, изголодавшегося по комфорту человеческой цивилизации, произвела впечатление столица, отстроенная во французском стиле, где были оперный театр и асфальтовые дороги, и он совершил путешествие по острову верхом на слоне, которого предоставил принимавший его англичанин. Можно предположить, что он слышал про додо, но упоминания об этом нет ни в его описании Маврикия, ни, если на то пошло, где-либо ещё в его рукописях, Однако основное противостояние во время состоявшихся в Оксфорде дебатов по додо было сосредоточено на идеях, которые сам Дарвин спокойно расставлял по полочкам, работая над своим революционным «Происхождением видов…». Если бы вы были натуралистом той эпохи, вам пришлось бы примкнуть к одной из сторон. Вы или поддержите в осторожной либо пылкой манере (неважно, как именно) то, что станет известно как дарвиновская концепция эволюции, или же вы отклоните её в целом и сделаете ставку на защиту предшествовавших ей объяснений разнообразия жизни, вроде тех, что предлагали Бюффон или Ламарк. Или в ином случае вам нужно было бы выработать свои собственные взгляды, которые должны быть последовательными и гибкими, когда встречаются с противоречащими им данными. Додо был идеальным объектом противостояния, потому что его причудливое обличье стало мишенью для аргументов в пользу резко различных точек зрения на причины, которые позволили новому виду произойти от ранее существовавших форм. Те, кто позже принял сторону Дарвина, видели в дронте подтверждение того, что некоторые виды могли произойти от ювенильных форм, которые достигали половозрелости и проходили полный жизненный цикл, совсем не приобретая черт взрослого организма, благодаря особенностям среды их обитания. Это явление, чётко зафиксированное у множества организмов, известно как неотения. С другой стороны, дронт был образцовой лошадкой, на которой выезжали красочные идеи видообразования, с мастерским красноречием выдвинутые Бюффоном. Как мы уже видели, Бюффон предпочитал считать видообразование явлением, которое возникает благодаря различным способам вырождения, которые накладывают на исходную группу среда обитания и особенности размножения.Выступая перед аудиторией скептически настроенных коллег, склонных отбросить додо как фольклор или плод воображения, оксфордские полемисты воскресили птицу из единственных доступных им свидетельств: разрозненных костей, частичных скелетов, дневников моряков семнадцатого века и прилагавшихся к ним гравюр на дереве, а также из небольшой коллекции вызывающих недоумение портретов додо кисти таких художников, как Хофнагель и Саверей.Картины, рисунки и гравюры были разбросаны по частным владельцам, антикварам и случайным библиотекам. Из-за этого их было сложно отследить, собрать воедино и изучить как единое целое. Чаще всего изображения додо в произведениях искусства размещались не на натуралистическом фоне, а скорее представляли собой странные коллекции редкостей, собранных в век открытий, а затем размещённые в мифологических или изображающих райский сад композициях, продиктованных вкусами богатых патронов вроде Рудольфа II. Таким образом, додо изображались в компании существ со всего света, что создавало ощущение нереальности додо. Например, на одной из картин Саверея додо показан стоящим возле маленького ручья и с любопытством глядящим на нечто напоминающее маленького угря в воде. В девятнадцатом веке это изображение стало причиной долгих дебатов о том, могли ли дронты быть плотоядными.Поэтому, чтобы их наблюдения обрели смысл, додологи Оксфорда должны были освободить дронтов от обманчивого контекста исходных картин и ещё раз собрать их вместе. На этих реконструкциях птиц иногда показывали в одиночку. Иногда вокруг них рисовали элементы флоры, которая должна быть в том месте, или же животные и растения, сопровождающие их в исходной работе, были просто показаны контурным рисунком, поэтому зритель знал, какое именно существо было в центре внимания. При всех своих благих намерениях эти процедуры просто создавали ещё больше беспорядка.Но какой след могли оставить в настоящей науке дюжина костей и несколько мазков кисти? Сложно представить себе учёных, принимающих такой вызов в наши дни. Усилия по реконструкции дронта, предпринятые в начале девятнадцатого века, выглядят ещё более впечатляющими, если мы будем помнить о том, что краткое сообщение джентльмена по имени сэр Хамон Лестранг, который видел живого додо, демонстрировавшегося публике за деньги в Лондоне, и было в течение некоторого времени единственным свидетельством. В то время на Маскаренских островах не было обнаружено никаких дополнительных костей. Несколько натуралистов-любителей провели всю свою жизнь на островах и собрали большие коллекции костей, но ни в одной из них не было останков дронта.Ошибочно считалось, что, если додо населял Маврикий, то лучшим местом для поиска его останков был бы близлежащий Мадагаскар, поскольку это было гораздо больший остров с богатой фауной. Однако, все исследования, проведённые на Мадагаскаре, оказались безрезультатными. Ранее обширные описания экосистем Мадагаскара, сделанные путешественниками семнадцатого века, никогда не упоминали похожее на дронта существо. Это неизменное отсутствие свидетельств подпитывало скепсис в отношении птицы, которую никогда не видел ни один учёный, и которая не сохранилась ни в одном фольклорном произведении у себя

Когда Стрикланд написал книгу «The Dodo and Its Kindred» («Додо и его родня»), было известно о существовании пяти картин маслом с изображениями дронтов. Одна не была подписана, три были написаны Руландтом Савереем и одна Хансом Савереем, племянником Руландта. Самая известная из картин Саверея изображает Орфея, очаровывающего животных своей музыкой, и среди бесчисленных птиц и зверей, которые все изображены с предельной точностью, мы видим неуклюжего дронта, очарованного струнами лирического певца. На этой картине мы видим одно из самых живых изображений додо среди когда-либо написанных, и это позволило Стрикланду предположить, что оно было сделано с живого экземпляра. Это та знаменитая птица, которая глядит на угря в воде; это привело к спору о том, могли ли бы додо питаться мелкими водными животными. (Из Richard Owen, Memoir of the Dodo (Didus ineptus, Linn.), London: Taylor and Francis, 1866. Из коллекций библиотеки Эрнста Майра в Музее сравнительной зоологии Гарвардского университета.)

Чтобы лучше понимать предмет обсуждения, додологи девятнадцатого века зачастую изымали маврикийского додо из исходных картин ради реализма. Эти додо были взяты и собраны вместе из трёх разных картин. Додо слева – тот самый, который «во всей красоте своего уродства» восхитил Уильяма Джона Броудрипа.17 (Из Richard Owen, Memoir of the Dodo (Didus ineptus, Linn.), London: Taylor and Francis, 1866. Из коллекций библиотеки Эрнста Майра в Музее сравнительной зоологии Гарвардского университета.)

на родине. После своего открытия дронту хватило около столетия, чтобы вымереть. Потребовалось ещё полтора века, чтобы додо вновь появился на свет из слов, картин и горстки останков.

Чтобы осуществить прорыв в молодых науках, нужно проявить находчивость. Пусть в наше время это могло бы показаться наивным подходом к проблеме, но кропотливый анализ старинных картин приносил свои плоды. Благодаря этому не только подтвердилось существование дронта, но и было сделано усилие, требующееся от додологов и позволившее охватить разнородный массив свидетельств, среди которых были сообщения моряков, старые гравюры по дереву и сообщения из вторых рук, описывавшие флору и фауну Маскаренских островов, чтобы достичь более полного понимания этой птицы.В книге «The Dodo and Its Kindred» («Додо и его родня»), изданной в 1848 г., Хью Эдвин Стрикланд, президент Ашмольского общества в Оксфорде (месте хранения двух несчастных останков додо), работая в сотрудничестве с соавтором Александром Мелвиллом, предпринял огромные усилия, чтобы вернуть додо к жизни, понять и объяснить его вымирание.Помимо ашмольских останков Стрикланд исследовал кости додо, найденные в пещере на Родригесе маврикийскими натуралистами и выставленные Жоржем Кювье в его музее в Париже. Кювье (1769-1832) был последователем Линнея и наследником мантии Бюффона и Ламарка в качестве ведущего учёного Франции. Стрикланд написал о воздействии человека на природу следующее:

Кажется весьма вероятным, что смерть является законом природы как для вида, так и для индивида; но в обоих случаях эта внутренняя тенденция к исчезновению направляется действием насильственных или случайных причин. В различные периоды на распределение органической жизни оказывали воздействие многочисленные внешние факторы, и исключительно во время настоящей эпохи действовал один из них, а именно – деятельность человека, влияние, специфичное в своих проявлениях, которое становится известным нам благодаря свидетельствам, а также по нейтральным данным. Цель настоящего труда – показать некоторые примечательные примеры исчезновения нескольких орнитических видов, составляющих целое подсемейство, при содействии человека и при обстоятельствах, представляющих особый интерес.18

Сейчас нам практически ничего не известно о Стрикланде, даже год его рождения, но в его книге о дронте мы видим, как за десятилетие до публикации «Происхождения видов…» Дарвина он рассуждает о характере распространения и адаптации вида в рамках предполагаемого портрета экосистемы:

Мы обнаруживаем, что существует особое отношение между образованиями у организованных тел и областями земной поверхности, на которых они обитают. Некоторые группы животных и растений, часто очень обширные и включающие множество родов и видов, оказываются ограниченными некоторыми материками и окружающими островами.19