— Совсем грязная.
«Не то слово», — мысленно поддержал я его и нисколько не удивился тому, что он бросил обертку в печку. Но когда охотник, допив чай, извлек ее обратно и положил на наш стол, я потерял дар речи: бумага была не только цела, а стала чище и белее. Впрочем, зеленые пятна, которые я принял за плесень, сохранились.
Видя мое изумление, Лукса, кивнув на бумагу, произнес:
— Горная шкурка. На горе Ко ее много. Удобная: в огонь бросил — опять чистая. Охотовед говорил — это минерал. Трудное название, не помню.
Я наконец сообразил, что это даннеморит — минерал, встречающийся в нашей стране только на отрогах Сихотэ-Алиня.
Не сердись, Пудзя
Ночью снилось, будто кто-то тянет меня за ноги в черную бездну. Я отчаянно цепляюсь за все подряд, но погружаюсь в нее все глубже и глубже. Проснулся весь в поту и долго не мог успокоиться.
В палатке тепло. Лукса уже позавтракал и ушел откапывать капканы. Через полчаса я тоже был на лыжах и брел по Глухому. Он оправдал свое название. На нем действительно все глухо. Ни одного свежего следа.
Вернувшись к становищу, принялся готовить ужин. Вскоре подъехал шатающийся от усталости наставник — ослаб за время болезни. Я обратил внимание, что он сильно возбужден.
— Что-то случилось?
— Отгадай загадку, — предложил он вместо ответа. — В липе сидит, скребется, пыхтит, тронешь — рычит.
— Медведь?
— Верно. Потеплело, вот и проснулся. Со стенок труху соскребает. Постель помягче делает. Пойдешь со мной?
— Ты еще сомневался?! — обиделся я.
Весь вечер тщательно готовились. Отливая в колупе[29] пули, Лукса все сокрушался, что тигр много ходил по одному из его путиков.
— Пока не буду туда ходить. Увидит, что следы топчу, — всякое думать начнет, сердиться будет.
— Лукса, ты же говорил, что тигр очень умный зверь. Все понимает.
— Да, куты-мафа, что думаешь даже знает. Подумаешь: не буду стрелять, — он понимает и тоже думает: не буду его трогать. Но когда куты-мафа далеко, он не знает, что я думаю. Не понимает, зачем по его следам хожу, и сердится.
Я не раз слышал, что некоторые промысловики до сих пор настолько боятся тигра, что стоит ему появиться на участке, бросают охоту и покидают это место, порой навсегда.
Лукса сегодня снял четырех соболей, и, хотя прошло больше месяца, ни один из них не попорчен мышами. Закончив приготовления к охоте, он раскурил трубку и задумался, глядя по обыкновению сквозь щелку в дверце, на переливы огня в печурке.
— О чем думаешь? — потревожил я его.
— Так, вспоминаю… Раньше ведь как было? Перед большой охотой к Аки с белым петухом шли. Он надевал шапку с рогами, маску — хамбабу. На пояс вешал кости медведя, рыси, железные погремушки. Под бой бубна в тайгу вел. Там большой костер жгли. Котел с водой ставили. Шаман вокруг ходил, камланил, волшебные слова говорил, пахучим багульником дымил — злых духов отгонял.
Как вода закипала, петуха в котел бросал — Пудзе подарок делал. Только тогда на охоту шли. Сейчас так не делаем, а хороший охотник все равно без добычи не остается…
Встали одновременно, как по команде. Не спеша собрались. Продули стволы ружей. Заткнули их комочками мха. Лукса набил печь сырым ясенем, закрыл поддувало: «Пока огонь в печке — удача с нами». И, взяв Пирата на поводок, скомандовал: «Га!»[30]. Долго шли по долине ключа. Свернув в один из боковых распадков, стали карабкаться на сопку.
Чем дальше, тем круче склон. Чтобы не скатиться вниз, все чаще хвататаемся за кусты и подлесок. В закрытой со всех сторон ложбине Лукса встал.
— Передохнем? — спросил я.
Вместо ответа он показал на дерево в метрах десяти от нас. Я понял — пришли!
Липа была старая, с раздвоенным стволом и темным зевом у развилки.
Пират, почуяв запах зверя, вздыбил шерсть и взволнованно завертелся вокруг нее, шумно вынюхивая, откуда сочится медвежий дух. Найдя это место, принялся грызть ствол, повизгивая от возбуждения.
[29] Колуп — форма для литья пуль.
[30] Га! (удэг.) — Пошли!