Тайга лечит
На Фартовом ни один из двадцати капканов не сомкнул челюсти. Ну, ничего, цыплят по осени считают — хорохорился я.
Есть на этом путике одно приветливое место, которое не хочется покидать. Это обширная, заснеженная поляна в изумрудной раме патлатых кедров. На Буге всюду, куда ни пойдешь — непролазная чащоба. И вдруг — чистое пространство, по которому слабый ветерок перекатывает желтые волны вейника[26]. Этот контраст будоражит воображение. Сразу представляются дымящиеся юрты, охотники, возвращающиеся с добычей. А совсем близко, в темном распадке затаились воины враждебного племени…
Позже Лукса подтвердит, что на этой поляне действительно когда-то было становище его предков, кочевавших по всему Сихотэ-Алиню. Непонятно только, почему они облюбовали место, на восемь километров отстоящее от Хора? Ведь река — главная дорога и кормилица для таежных жителей.
На этой поляне я всегда останавливаюсь на отдых и почти всегда вспоминаю брошенный поселок золотоискателей в Якутии у подножья перевала на Гонам. Там мы оказались во время поисков Юры и Саши. Картина, надо сказать, довольно удручающая: стоят крепкие, добротные дома. В каждом дворе баня, летняя кухня, сарай. В центре поселка двухэтажный дом. Рядом с ним постройка с ржавым листом, на котором угадываются буквы «МА…». Улицы, дворы, огороды уже сплошь заросли молодыми деревцами.
Мы обследовали поселок в надежде найти следы пребывания ребят. В одном из домов на некрашеном полу я увидел куклу в выцветшем платьице. Горло невольно сдавило. Лет пятнадцать назад здесь было шумно, многолюдно. В каждом доме бурлила жизнь, а теперь тихо, как на погосте. Интересно, где сейчас хозяйка этой куклы?
И сегодня я, как обычно, остановился на краю любимой поляны. В этом оазисе, защищенном от ветров, все млело и купалось в теплых, ласковых объятьях февральского солнца. Расстегнул телогрейку, снял шапку. Ветерок приятно холодил разгоряченное ходьбой лицо.
Наблюдаю, как на кончике ветки повисает капля с бегающей искоркой солнца. Когда она налилась в полную меру, искорка испуганно забилась, словно не желая падать. Но, так и не сумев вырваться из тонкой оболочки, вместе с каплей исчезла в снегу.
В этот момент мне на голову уселась маленькая пичуга. Ее остренькие коготки впились в кожу. Весело присвистнув, она дернула клювом волосок. От неожиданности я вздрогнул. А отважная шалунья, перепорхнув на дерево, что-то возмущенно пропищала.
Спускаясь с сопки, чуть не наехал на отдыхающих косуль. Они пружинисто вскочили и в ужасе рассыпались в разные стороны. Бег у косуль своеобразный: несколько прыжков небольших и частых, затем один огромный, летящий, и опять череда коротких, как бы разгонных.
Буро-коричневая окраска делает их практически невидимыми среди деревьев, и только белые пятна на заду (охотники их называют «зеркалом») некоторое время мелькали между деревьями. Они копытили тут листья и траву. Рядом в снегу глубокие овальные ямки — лежки. Эти олешки зимой деятельны только в утренние часы. После полудня они обычно отдыхают, пережевывая жвачку.
Поднятые мной косули, судя по толстой шее и рогам, в два раза превышающим длину ушей, — четырех-пятилетки. (У молодых шея тонкая и рожки вровень с ушами).
Под Разбитой прошла стая волков. На сей раз не мифическая, а самая что ни на есть настоящая. Вожак — матерый волчище. Отпечатки лап — десять на шесть с половиной сантиметров. У остальных заметно мельче. По форме их след похож на собачий, но отличается расположением пальцев.
Шли гуськом, след в след. Только на крутом повороте у поваленного кедра появились разброды. Судя по ним, в стае, кроме матерого, — волчица, два прибылых[27] и три переярка[28]. Эти лыжни не боятся. Даже немного прошли по ней.
Одинокий скиталец-тигр, делая очередной обход своих владений, вышел на след этой стаи и двинулся по нему. Теперь, надо полагать, серые не скоро появятся в этих местах. Тигр задаст им перца, поскольку с волками и собаками эти могучие кошки враждуют испокон веку.
По моим наблюдениям, в бассейне Буге живет два тигра. У одного из них под ясенем, возле Разбитой, что-то вроде уборной. Уже не первый раз вижу там кое-как присыпанные снегом экскременты: веревки, сплетенные из остевых волос кабаньей шерсти и, как ни странно, совершенно не имеют запаха. Стало быть, КПД желудка тигра практически сто процентов.
На обратном ходе вышел на Хор посмотреть, не появились ли там норки. И не зря. По берегу петляли два свежих следа: самки и ее кавалера. Они пересекли реку и скрылись в тальниках. Я пошел было следом, но не успел сделать и пяти шагов, как почувствовал, что снег уходит из-под ног. Инстинкт самосохранения сработал мгновенно: я откинулся назад. На том месте, где я только что стоял, свинцовая вода жадно пожирала снежный пласт и, угрожающе бурля, требовала новой порции. Лежа на краю полыньи, упираясь в снег руками, отполз на безопасное расстояние. После чего встал и вернулся на берег. Только тогда облегченно вздохнул.
По кромке провала было видно, что лед, укрытый толстой снежной шубой, «съело» быстрым течением, и, стоило ступить на него, он рухнул. Если бы я не успел оттолкнуться назад, то меня с лыжами на ногах сразу затянуло бы под лед.
Этот урок лучше многократных наставлений Луксы приучил выходить на реку только с посохом и перед каждым шагом проверять им прочность ледяного панциря.
Ура-а! Ура-а! Лукса вернулся! Изрядно исхудавший, побледневший, но веселый и все такой же неугомонный. По стану, прыгая от восторга, носился поджарый Пират. Тоже отощал на скудных гвасюгинских харчах. Я сбросил ему с лабаза кетину. Благодарно лобызнув меня, пес набросился на любимое лакомство.
— Немного подшаманили и ладно. Хотели еще неделю держать. Уговорил. Задыхаться стал в каменном мешке. Каждую ночь Буге снился. Никак нельзя нашему брату без тайги. Панты вот принес. — Лукса достал из кармана бутылочку с темно-коричневой жидкостью. — Панты и Буге быстро вылечат.
Истосковавшись по живому общению, я, не закрывая рта, рассказывал про свои охотничьи новости и происшествия. При этом невольно прислушивался к своему голосу. Поначалу мне даже казалось, что говорю не я, а кто-то другой. Настолько отвык от собственной речи.
Лукса, попыхивая трубкой, внимательно слушал. Узнав, что днем я чуть было не отправился кормить рыб, помрачнел:
— Чего так делал? Река — обманщица.
Помолчав, добавил:
— Однако, бата, со мной в молодости еще хуже было. Думал, совсем конец.
Лукса раскочегарил потухшую трубку и продолжил:
— После Нового года все уже разошлись по участкам, а я, как всегда, загулял. Возвращался на Буге один. У второго прижима нартовый след шел вдоль полыньи. Дело обычное. Вдруг слышу: «Трх, трх» — лед лопается. Не успел опомниться, как закачался на отколовшейся льдине, будто в оморочке. Хотел по нартам перепрыгнуть на торос, но льдина маленькая, накренилась, и я в воду свалился. Одна лыжа слетела, а вторая, как парус, по течению тащит. Ладно, успел в край полыньи вцепиться и ногой вертануть так, что лыжа съехала. Лед гладкий, руки скользят, не знаю, как выбрался. Спасибо Пудзе — пожалел. Долго потом болел, елка-моталка. С рекой, паря, не шути. Не ленись, всегда лед проверяй… Говорим, говорим, однако живот есть просит. Копченой рыбки принес. Устал в больнице от каш. Давай, пировать маленько будем.
Лукса извлек из котомки завернутую в какую-то грязную бумагу рыбу. Вид обертки совершенно не возбуждал аппетита. Мне даже показалось, что она покрыта плесенью. Но приятно пахнущая дымком и сочащаяся жиром кетина, оказалась великолепна. Съели всю за один присест.
Лукса взял промасленную бумагу и покачал головой:
[26] Вейник — полевой злак с красивой густой метелкой.
[27] Прибылой — волк этого года рождения.
[28] Переярок — волк прошлогоднего помета.