— Куты-мафа моя собака война объявил. Прошлый охота два ел. Теперь последний чуть не давил. Моя увидел — ушел. Страх любит собака. Собака ест — пьяный ходи.
— Аки, тигр собак давит, домашний скот давит, а людей не трогает. Почему?
— Моя так думай: люди закон прими, не убивай куты-мафа. Куты-мафа умный — тоже свой закон прими: люди не убивай.
От такой наивности я улыбнулся. Аки пристально посмотрел на меня.
— Пошто смеешься? Твоя не знай, как куты-мафа давно люди убивай. Много убивай. Теперь не трогай. Почему? Ты своя башка думай!.. Куты-мафа шибко умный, все понимай…
Действительно, почему тигр изменил свои повадки? Ведь в прошлом веке амурский тигр (между прочим, самый крупный среди своих собратьев) нередко был «волен» по отношению к человеку и, хотя избегал его, не считал неприкосновенным. Иные хищники буквально терроризировали обширные районы, поражая дерзостью и хитростью. Спасаясь от них, переселенцы с Украины и центральных районов России бросали свои хозяйства, уезжали подальше от владений людоеда. Отчаянная смелость некоторых зверей доходила до того, что они врывались ночью в избы и нападали на спящих.
В результате активной охоты на тигров их осталось на всей огромной территории Дальнего Востока не более трех десятков. Тогда, в конце сороковых годов двадцатого века, и был принят закон о полном запрете охоты на владык Уссурийской тайги. С тех пор могучий хищник как будто переродился. Исчезли людоеды, реже стал страдать и домашний скот.
В чем причина изменения отношения тигра к человеку? Можно предположить, что те немногие, оставшиеся в живых, потому и уцелели, что именно они из сотен своих сородичей четко усвоили: человек опасен и, если хочешь жить, избегай встреч с ним. Эта черта поведения постепенно закреплялась и на генетическом уровне передавалась потомству, став теперь отличительной особенностью всего амурского подвида. Похоже, рассуждения старого удэгейца не так уж и наивны.
После чая старик вкрадчиво спросил:
— Ай бе[21]?
Это выражение мне было знакомо и перевода не требовало.
— Анчи, анчи. Элэ![22] — твердо ответил я, зная, что если не остановить, то старики будут бражничать до утра, а днем стонать от головной боли.
Покурив, охотники опять принялись за мясо. Аки ел, облизываясь, сочно причмокивая, облизывая пальцы. Ест, а сам бурчит:
— Не мог чушка убивай. Секач деревом пахни.
Мне не хотелось спорить. Я радовался замечательному трофею, тем более что клыки у него были, как настоящие бивни!
Но охотников терзали совсем иные чувства. Лукса, уже изучивший мой характер, начал издалека:
— Слыхал, на севере якуты огненный гриб жуют. Они его с собой носят в кожаном мешочке.
— Какой такой гриб? — изумился Аки.
— Мухомор сушеный. Не всякий. Серый, кажется, годится. Захотел веселиться — пожевал. Говорят, лучше водки — голова утром не болит.
— О, шибко хорош гриб!
— Вот ты, Аки, — продолжал Лукса, — кабана ругаешь, а зря. Хороший кабан. Таких больших клыков я еще не видел. Ты, Аки, наверно, тоже не видел?
— Чего так говори? — запальчиво возразил старик.
Но Лукса перебил его:
— Очень большой кабан. Давай, Камиль, выпьем за самого большого хорского кабана, — и с чувством поднял пустую кружку. Аки, так и не поняв хитрость сотоварища, насупился:
— Чего большой? Много больше гляди.
— Ох, и хитрый шеф у меня, — засмеялся я.
— Хитрецы в стойбище спят, а дураки в лесу сидят, — довольно хмыкнул Лукса.
Аки, оценив наконец ситуацию, преобразился: нетерпеливо заерзал и стал искать глазами свою кружку.
— Твоя молодец, Камиль! Асаса! — примиряюще сказал он, выпив свою долю. — Беда, как хорошо. Дай, однако, табачку, моя кончался.
Воспользовавшись переменой настроения старого промысловика, я, протягивая старику коробку «Золотого руна», спросил:
[21] Ай бе? (удэг.) — Водка есть?
[22] Анчи, анчи. Элэ! (удэг.) — Нет, нет. Хватит!