В двух остальных повозках были тяжелые ящики, по десять штук. В каждом по четыре жирных от смазки ружья.
Мужики глядели на железки в унынии.
– Вот и пожрали… – сказал кто-то.
А Кузьма был рад.
– Ништо, робята! Зато теперь мы оружные! С этаким богатством мы по-другому повоюем! И жратвы добудем, и всего чего пожелаем!
Но партизаны бодростью не заразились.
– Куды нам столько ружей? Мучицы бы, – вздохнул Ларион-бондарь, самый старый из всех, семейный.
Остудила Лихова и помещица:
– С одними ружьями много не навоюешь. К ним еще пули нужны.
В общем, не шибко знатная вышла победа.
Раненый Ваньша стонал всю дорогу до Волчьей чащи, умолял нести полегче. Но когда его наконец доставили в лагерь и положили на мягкую траву, бедняге лучше не стало.
– Держите крепко за руки, за ноги. Буду дырку щупать, – велела Виринея, засучивая рукава. Рядом сосредоточенно хмурила брови Сашенька. В руках у нее был словарь, открытый на схеме брюшной полости.
– Ахррр! – захлебнулся звериным воплем, забился страдалец, когда знахарка полезла пальцами в багровое.
Александра сказала:
– Похоже, Canalis pyloricus. Надо поглядеть, не навылет ли.
Но Виринея ученое мнение будто не слышала.
– Эй, подите все прочь, воздуху нет! А ты на-ка, попей. Легче будет.
Мужики разошлись. Попадья дала Ваньше какой-то настойки. Он, трясясь и всхлипывая, выпил и через минуту-другую затих.
– Снотворное? – спросила Сашенька. – Довольно ль сильное? Не проснется, ежели пулю станем извлекать?
Виринея вытирала красные пальцы.
– Не проснется. Никогда. Рана смертная. Только зря бы мучился.
Полина Афанасьевна обняла за плечо побледневшую Сашеньку:
– Так лучше. А ты иди своего кавалера утешай. Видишь, кислый какой.
Отправила ее к унылому Митеньке, все терзавшемуся, что плохо показал себя в первом бою. Попадье же сказала то, о чем никогда ни с кем не говорила:
– Тебе порой не кажется, что ты одна взрослая, а вокруг дети малые и ты за них в ответе? Взять хоть бы даже и мужа, которого ты так любишь и за которого вон на какую страсть пошла. Не жена ты ему, а мамка.
И посмотрела на отца Мирокля, сидевшего у костра под овчиной. Поп за время плена ослабел, застудился и теперь никак не мог согреться, всё кашлял.
Бог знает, что на Катину нашло. Не следовало такое высказывать, хоть бы и умной бабе Виринее. Но уж больно легко, без колебаний, как мать-природа, пресекающая ненужные ей более жизни, увела попадья с этого света на тот Ваньшу Тележника.
Всякого ответа ждала помещица. Была готова, что не склонная к философству Виринея вовсе промолчит. Но попадья резко обернулась, вплотную придвинулась, обожгла черными глазами. Прошипела:
– Ты о какой-такой страсти говоришь, барыня? Ты гляди. Не было ничего.
Полина Афанасьевна поежилась. А ведь Виринея ради охранения ее диковинного счастья, пожалуй, и отравить может. С нее станется.