Незавершенная революция: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

^{Патриарх Никон (портрет-реконструкция)}

С таким подходом удивляться поведению этой власти в дальнейшем, конечно, нет смысла. Религиозная реформация, начатая ей в середине XVII века должна быть рассмотрена под этим углом. Кто уполномочивал власть фактически менять религию народа? Последний полноценный Земский собор состоялся в 1653 году и принял в состав России левобережную Украину, к чему мы еще вернемся. А церковный собор, на котором были приняты решения о принудительной и воинственной реформации московского древлеправославия, состоялся год спустя.

Почему вполне уместно говорить не о каких-то незначительных обрядовых реформах, как их пытаются представить их апологеты и адвокаты, а фактической смене национальной религии великорусского народа? Как показали автор почти отовсюду удаленного богословско-социологического труда «Понятие „скверна“ („погань“) в средневековой Руси и современном старообрядчестве» протоиерей Георгий Крылов и бурная (мягко говоря) реакция на него современных православных («никониан»), разными у древлеправославных великорусов и пореформенных никониан были не отдельные обряды, а само мировоззрение.

Прот. Крылов наглядно объяснил, что до никоновских реформ древлеправославные великорусы фактически жили по своему «шариату». Подобный провокационный для православного сознания термин используется мною не просто так. Обсуждение удаленной с первоначально опубликовавшего его сайта «Богослов» статьи прот. Крылова продемонстрировало, что понимание современными православными мирянами и клириками сути ритуальных правил и ограничений, существовавших у древлеправославных великорусов, невозможно на платформе возобладавшего в христианстве маркионовского мышления, противопоставившего Новый Завет Ветхому. Но как оно будет непонятно или даже чуждо подавляющему большинству современных христиан, так, с первого взгляда, оно будет предельно ясно религиозно практикующим мусульманам, живущим по шариату, или иудеям, живущим по галахе.

Великорусский древлеправославный «шариат», описанный прот. Г. Крыловым, устанавливал для придерживающихся его правила досконального регулирования всех, включая мельчайшие детали, аспектов жизни, так же, как это делают исламский шариат и иудейская галаха. Это и правила ритуальной чистоты, разделение вещей и действий на чистые и нечистые, подробная регламентация половой жизни через эту призму, правила приготовления и вкушения пищи и запреты в этой сфере, домохозяйство, социальные отношения, рождения и похороны. Словом, юридическое регулирование всей жизни человека, с момента его появления на свет и до его ухода из этого мира.

Казалось бы, что в этом такого принципиального, что вызвало столь бурные эмоции у критиков данной статьи? Речь, ни больше, ни меньше, идет о противоречии широко распространенной среди современных христиан идее, согласно которой «новозаветная», в терминах сравнительного религоведения «ортодоксальная» религия христианства  противостоит  «ветхозаветным» и «ортопрактическим» религиям — иудаизму и исламу. Ведь, с этой точки зрения, благовестие Нового Завета означает ни что иное, как отмену Ветхого Завета, а Закона как конкретного религиозно-юридического руководства жизнью верующего — Благодатью, понимаемой как совокупность мистических и/или моральных инспираций, наличие которых освобождает христианина от «бремени» Закона. Однако оказывается, что до раскола, то есть до никоновской вестернизаторской реформации древлеправославные великорусы не только жили по собственному «шариату», но и видели в этом глубокий религиозно-мистический смысл, а никак не проявления языческо-магических суеверий, которыми их пытаются объяснить их оппоненты.

Соответственно, становится понятным и поистине эпохальный масштаб и последствия никоновской реформации (именно так — Реформации, а не просто «реформ»), их буквально катастрофический характер для великорусского древлеправославного сознания и уклада.

То, что пытаются представить как сугубо обрядовый спор о двое- или троеперстии, посолони или противосолони, на самом деле было вопросом непримиримого религиозного, мировоззренческого и, более того, онтологического размежевания.

Непримиримость мировоззренческого конфликта сторон в этом споре, опять же, будет проще понять скорее мусульманам или иудеям, чем современным христианам. При том, что внутри исламской, равно как и иудейской юриспруденции существует целый спектр позиций, по которым существуют расхождения, относительно того, что является дозволенным или запретным, чистым или грязным, само деление на то и другое, то есть, признание того, что каждая вещь или каждое действие имеют правовой статус («хукм»), относящий ее к тому или другому, не вызывают сомнений ни у одного мусульманина или иудея. Поэтому «такфир», т. е. обвинение в неверии, отпадении от ислама, не может быть осуществлен за простое несоблюдение или нарушение человеком практических предписаний ислама, однако, при отрицании человеком самого шариата, то есть свода постановлений о дозволенном и запретном, он не просто возможен, но и обязателен.

И если посмотреть на ситуацию с этой точки зрения, становится понятным, почему те, кто сохранили верность «старой вере» или, если угодно, древлеправославному «шариату», были готовы не просто уходить в скиты, чтобы сохранить их, но и принимать мученическую смерть со своими семьями и малыми детьми, чтобы спасти их от вероотступничества в их понимании.

Но пропасть раскола, как уже было сказано, пролегла не только по религиозному критерию, разделив один народ на «верных» и «еретиков» — раскол спровоцировал размежевание между двумя этими частями на глубинно онтологическом уровне. Если соблюдение староверами своего «шариата» имело одной из целей жить в ритуальной чистоте и быть ритуально чистыми, сторонящимися ритуальной нечистоты (скверны, погани) и очищающимися от нее, то те, кто сознательно переставал это делать, по определению не могли восприниматься иначе как носители этой «скверны». Поэтому вполне понятно, почему прикосновение этими людьми даже к вещам из обихода «чистых» оскверняло последние, в связи с чем с такими людьми нельзя было есть из одной посуды.

Для поборников старого уклада, который зиждился на православном «шариате», ломка народа никонианской реформацией означала не просто вероучительную апостасию, но и онтологическое осквернение последнего. Те, кто сумели этого избежать, спасти свою религию и свою бытийность, в такой перспективе воспринимались как библейский «остаток» на фоне падшего «Израиля».

Сегодня зачастую приходится слышать, что не надо де «идеализировать старообрядцев», однако, автор этих строк как не принадлежащий ни к одной из этих религиозных номинаций, по определению не ангажирован ни с ними, ни с «никонианами». Поэтому рассматривает этот вопрос с религиозно нейтральных, национально-исторических позиций. Позже я собираюсь вернуться к тому, почему старообрядческий проект в России исторически не состоялся, что уже вполне можно констатировать. Однако надо понимать, что на тот момент московское древлеправославие было духовным хребтом формирующейся великорусской нации, которая проявила себя снизу, и учредила в 1612 году государство, рассматриваемое ею как свое. Это государство, однако, в лице спайки Романовых, Никона и малорусских церковников фактически объявило войну религии этих старых великороссов-московитов, а их самих превратило в отверженных, парий, отщепенцев. Что в свою очередь привело к кристаллизации староверов как этнополитической антисистемы.

Нравятся кому-то старообрядцы или нет, в историческом смысле они оказались носителями парадигмы нации как формы низовой самоорганизации, основанной на общих ценностях, принципах и законах. Парадигма такой нации была отвергнута государством асабийи Романовых и Московского патриархата, в которое превратилось учрежденное в 1612 году великорусское государство. Но, что важно, эта отвергнутая «своим» государством нация, кристаллизовавшись в сопротивлении ему, сумела вести с ним неравную борьбу на протяжении почти трех веков, пока явление принципиально нового типа — коммунистический проект — не похоронило и первое, и второе.

Именно старообрядцы стояли во главе большинства казачьих восстаний XVIII века и поддерживали их со стороны великорусов. Это они до такой степени ненавидели существовавшее государство и всю его систему, что были готовы идти на взаимодействие с его внешними врагами — от османов и австрийцев до Наполеона, не считая себя связанными перед ним никакими обязательствами. Это они, проиграв в открытой борьбе, сумели стать в XIX веке «малым народом», обладающим навыками солидарности, которые позволили им собрать в своих руках большую часть крупного российского капитала. Именно выходцы из старообрядческих семей в начале XX века составляли немалую часть членов оппозиционных партий, а также финансировали их, внеся таким образом свою лепту в сокрушение империи.

Неудивительно, что сегодня среди тех, кто рассматривает романовскую империю как идеальную «историческую Россию», распространен взгляд на староверов как на фанатичных сектантов, периодически становящихся орудием внешних заговоров против нее. Многие из таких людей считают себя русскими националистами или даже русскими европейцами, а этих «фанатиков» — врагами «европейской русской нации». Однако надо понимать, что такой национализм ретроспективно исходит из принятия нации как произвольно созданного государством продукта. Что самое забавное, эти же люди, часть из них, сегодня настаивают на том, что фундаментом нации должно быть непоколебимое гражданское общество — система солидарности собственников, горожан и отцов крепких самодостаточных семей. Но ведь именно такими людьми и были староверы — эти великорусские пуритане, которых искореняло романовское государство.

Когда староверов обвиняют в религиозном фанатизме, надо понимать, что на Западе в авангарде буржуазных революций зачастую стояли люди именно такого типа — истово верующие и с жесткой религиозной дисциплиной и самоограничениями. Еще одна особенность — часто такие люди вдохновлялись не столько Евангелием, сколько Ветхим Заветом, что присуще и американской библейской традиции, и европейскому кальвинизму. В основном такие религиозные номинации распространялись среди северо-европейских, преимущественно германских народов. А вот народам романской культуры больше свойственно развитое схоластическое мышление, обращение к Евангелию и аллегорическое толкование Ветхого Завета через его призму, больший эстетизм.

Если мы посмотрим на религиозную ситуацию в Великороссии под этим углом, то увидим определенные закономерности, проявляющие себя часто поверх внешних конфессиональных границ. Например, знаменитый малорусский национально-церковный деятель Мелентий Смотрицкий, начав как борец против унии, после своего путешествия по землям православного мира и более тесного знакомства с реалиями Московии, стал ее апологетом. Что интересно, культурные установки Смотрицкого при этом оставались неизменными, что в его антиуниатский, что в его униатский периоды — он был характерным представителем именно западно-руського, восточноевропейского культурного пространства, и считал, что его представители сохраняют свою этническую идентичность, независимо от того, к какой конфессии они относятся.

С такого ракурса религиозно-политические события в России начала XVII века с участием малорусов будут выглядеть уже по-другому, чем их обычно принято считать. Так, если официальная историография считает их победой, в том числе, православия над унией, то в религиозных реформах Никона никаких проблем для этого православия она не видит, более того, рассматривает их как развитие этой победы.

Однако в начале XVII века победили не просто православные реальных или мифических униатов, а именно великорусы, которые не приняли господства Речи Посполитой с малорусами как ее составной частью. Но несмотря на это, Романовы, все более эмансипирующиеся от контроля со стороны великорусского народа, который они сворачивали вместе с Земскими Соборами, в религиозной политике сделали ставку на малорусские церковные кадры, органических представителей того культурного мира, о котором писал Смотрицкий.

^{Мелентий Смотрицкий (портрет)}

В свою очередь, староверы-великорусы конфессионально были православными, а гегемония православия в Великороссии утвердилась после расправы над «жидовствующими». Но что отличало т. н. «жидовствующих»? Именно ветхозаветно-законническая ориентация, то есть, северный пуританский тип религиозности, который характерен и для староверов.

Кстати, неслучайно, что это «жидовство» (бессмысленный ярлык, так как последователи этого движения признавали и Иисуса, только считая его не Богом, а сыном Божьим, как унитарные христиане) больше всего было распространено именно в северных землях Руси, в частности, в Новгородской республике, хотя присутствовало и в Москве до его разгрома. Казалось бы, что может быть общего у республиканского Новгорода и царистской Московии — этих политических антагонистов? Однако антагонизм этот был скорее такого типа, как у Афин и Спарты, которые все же осознавали свою эллинскую общность. Этнически, лингвистически, как было показано ранее, великорусская народность сформировалась из смешения новгородского и московитского элементов. Именно новгородские ушкуйники первыми из русских проникали в Поволжье и Сибирь, да и после разгрома Новгорода Иваном Грозным тысячи новгородцев переселили в Московию. Напомним в этой связи, что сам Грозный помимо прочего называл себя «царем Израильским» и стремился создать «новый Иерусалим».

Все это позволяет предполагать наличие различных типов религиозности на территории бывшей единой Руси — южного и северного, проявляющихся сквозь меняющиеся конфессиональные границы. В политической плоскости, хоть «жидовствующие» и были искоренены в Московии с подачи именно греческой, юго-западной партии, в момент раскрытия ее самобытной политической культуры образ Ивана IV как интегрального религиозно-мистико-политического вождя выходил за рамки принятого в кафолическом мире разделения царской и церковной властей, выглядя скорее как обращение к ветхозаветному архетипу Пророков и Судей. Никонианские реформы в результате которых клерикальный истеблишмент укротил великорусскую народно-вождистскую стихию, в этом смысле можно считать второй волной экспансии юго-западной, на этот раз малорусской религиозной парадигмы на северо-восточную, великорусскую почву. Политически ее целью было создание «просвещенной христианской монархии» западного типа и реформация сверху, в то время как великорусская стихия, проявившая себя в начале XVII века, тяготела к модели «Божьего народа» с судией или царем во главе или фактически реформации снизу и пуританизму, который в последующем усвоили выдавленные в подполье староверы.

Отстоявшая в начале XVII века свою духовную и национально-государственную самостоятельность Великороссия, доверив власть Дому Романовых, утратила сперва первую — в результате Никоновских реформ, а потом и вторую — в результате создания Петром I новой, бескорневой империи, чьим средоточием стал абсолютно чуждый для великорусской народности город.

«Победа над поляками» в 1612 году в такой перспективе выглядит уже не столь очевидной. Если Московия встретила эти события великорусским прото-национальным государством, хоть и разрастающимся за счет «инородческих» овладений, то Речь Посполитая вошла в них уже как империя — федерация польского, литовского и (мало-, западно-) руського народов, точнее, их элит (шляхт). Выше уже отмечалось, что целью великорусских «самозванцев» ни в коем случае не было присоединение Великороссии к Речи Посполитой — максимум за ее услуги по содействию в разворачивании повстанческого движения планировалось отплатить деньгами. Однако даже если принять наиболее неблагоприятный для великорусского дела вариант, то в чем бы он заключался? Великая Русь могла быть присоединена не к «Польше», которой как самостоятельной геополитической единицы тогда еще не существовало, а к Речи Посполитой, а именно ее «руськой» части. В таком случае, учитывая усиление в ней русько-православного компонента, эволюция Речи Посполитой пошла бы в противоположном направлении от того, что стал неизбежен после краха посполитско-руських амбиций в Великороссии, после чего она начинает стремительно полонизироваться и латинизироваться (католицизироваться). Напротив, это была бы империя с преобладающе православными населением и территориями, по сути, мало чем отличающаяся от возникшей в последующие два века Российской империи, которая присоединит к себе не только Малую и Белую Русь, но и ту же Польшу с Прибалтикой, с той лишь разницей, что центр ее располагался бы не на западе (например, в Вильно), а на востоке — сперва в Москве, а затем в Санкт-Петербурге.