Незавершенная революция: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Меж тем, киевский дореволюционный историк Андрей Стороженко считал, что из названий «Малая Русь» и «Великая Русь» следует историческая субординация, прямо противоположная той, которая обычно подразумевается. Как он это показывал на примере Малой Греции и Великой Греции, Малой Британии и Великой Британии, Малой Польши и Великой Польши, первые традиционно понимались как историческая колыбель определенной общности, в то время, как вторые — как более поздние колонизированные территории, ее расширение.

Великая Русь или Великороссия таким образом предполагала смысл Новой Руси или Новой России по аналогии с Новой Англией, Новым Йорком (Нью-Йорк) и т. д. При этом, если ее политический правящий слой был сформирован из представителей единой элиты древней Руси — дома Рюриковичей, то ее демографию определило наложение славяноязычных племен кривичей, вятичей и словен-ильменских на местное финское и балтское население, славянизируемое ими.

4. Великороссия: Московия, Новгород и лимитрофы. Цезаризм и папизм по-русски. Зачатие России

Многими Великороссия считается синонимом Московии, а великороссы, соответственно, московитов. Это не лишено смысла, так как именно Москва собирала великорусские земли, еще под властью Орды, перековывая их население в единую великорусскую народность.

Однако как человек является потомком не только своего отца, чью фамилию он носит, но и матери, соответственно, собирая в себе гены предков со всех сторон, так и великорусы, будучи генеалогически московитами, имеют наследственность и других компонентов, влившихся в них.

В геополитическом отношении в северо-восточной Руси периода зависимости от Орды можно выделить три основных компонента: 1) ядровая для этого пространства Владимиро-Суздальская земля, из которой выделились сперва неустойчивое Владимирское княжество, а впоследствии и державная Москва, сумевшая подмять под себя остальные ее части; 2) Новгородская и Псковская республики, представлявшие собой и геополитических конкурентов Московии, и альтернативную ей модель развития; 3) лимитрофы между основными конкурирующими центрами силы, прежде всего, Московией для Великороссии и Литвой для Малой Руси, как то Рязанское и Смоленское княжества.

Рассмотрим вкратце каждый из них.

Если смотреть на Рязанщину, то ее особенность, по-видимому, обусловила двойная периферийность — как колонизировавшего ее славянского начала, так и автохтонного населения. Со стороны славян это были вятичи — периферийный для Малой Руси компонент, минимально охваченный ее формирующейся городской культурой. Местный субстрат будущей Рязанщины представлял собой пеструю смесь народов — и эрзя с мокшей, объединяемых под именем «мордвы», что у них самих зачастую вызывает протесты, и мещеряки, в последующем — касимовские татары, не ассимилированные русскими (более того, Касым был статусным центром тюркско-ордынского пространства и одно время даже формальным сюзереном Москвы), и даже цнинское казачество.

Немецкий антрополог Ганс Гюнтер говорил об особом рязанском расовом типе, о том же писал русский антрополог Виктор Бунак, называя его дон-сурским, характеризуя как северопонтийский и возводя часть его корней к алано-иранской общности, возможно, через «мордву», частично ассимилированную вятичами. Рязанский характер, особенности рязанских порядков отразились во многих русских поговорках как весьма специфические, но так как наше исследование носит не этнографический, а национально-политический характер, нас интересует, как они отразились на политической специфике рязанцев. А отразились так, что последние отличались буйностью, определенным анархизмом, большими амбициями — не всегда обоснованными. Видимо, именно эти качества делали Рязань упорным соперником Москвы, вплоть до признания литовского сюзеренитета на короткий период в XV веке и даже включения в Великую Литву рязанских Козельска и Ельца.

С присоединением к Москве Рязань становится ее окраиной и фронтиром, т. н. Засечной чертой, что, с одной стороны, объективно было обусловлено ее неспокойной географией и соседством со Степью, но также позволяло перенаправить буйную энергию рязанцев вовне. Собственно, многие исследователи указывают на существенную близость субстрата рязанцев, донских и гребенских казаков, корни которого уходят в южный, исторически северопонтийский регион.

Смоленское княжество, напротив, было органической восточной окраиной Малой Руси (в вышеуказанном понимании), впоследствии став западной окраиной Руси Великой, и долгое время пробыв их лимитрофом. Здесь субстратом был не финно-угорский, а балтский элемент, и с Балтикой же связана политическая история этого региона. Именно Смоленщина из земель, ставших великорусскими, чаще и дольше всего оказывалась в составе Великого Княжества Литовского и Руського и даже Речи Посполитой — его федерации с Польшей. Впрочем, рассматривать ее на этом основании как их органическую часть неправильно. Смоленщину часто качало то в сторону Московии, то в сторону Литвы, между которыми она лавировала, напоминая в этом смысле современную лукашенковскую Беларусь, лавирующую между Россией и Западом. Это фрондерство Смоленской земли проявляло себя и в дальнейшем — в частности, во время войны 1941–1945 года именно в ней (на территории современной Брянской области) самостоятельно возникла пронемецкая антисоветская Локотьская республика.

Схожим является случай Северщины — территории нынешних Брянщины, Орловщины, Белгородчины и Курщины, прилегающих к нынешней Украине и в определенном смысле являющихся врезкой ее этнографического ареала в великорусское пространство. Отсюда и название «Северщина» или «Северная земля», непонятное, если пытаться рассматривать его географически, т. к. эти территории находятся скорее на юге, для Великороссии уж точно. Разгадка же этого противоречия в том, что речь идет о землях племени северян, которое стало одним из этноообразующих для малорусов-украинцев, тогда как для великорусов оно периферийно. В этом отличие его ситуации от ситуации с кривичским субстратом, который является этнообразующим как для белорусов, так и для великорусов. Впрочем, надо оговориться, что такая близость к украинскому этническому ядру сама по себе не делает влившихся в великорусский этнос потомков северян украинцами. Оказавшиеся в великорусском ареале северяне так или иначе взаимодействовали с вятичами, войдя таким образом в волго-окский континуум, западный край которого как раз начинается в этих землях. А впоследствии выходцы из великорусифицированной Северщины стали ощутимой частью великорусского колонизационного потока на востоке (Урал и Сибирь).

С Владимиро-Суздальской Русью, в будущем Московией все более-менее ясно. В отличие от центровой Малой Руси и Новгородско-Псковской республик, в ней были гораздо хуже развиты города и торговля, но в отличие от Рязанщины в ней наличествовали гораздо более сильная княжеская власть и послушное ей население. Слабые буржуазия и земельная аристократия (боярство) и централистский военно-колониальный характер общества и государства (в до-современном понимании) обусловили политическую «генетику» этого ядра Великороссии. Консолидироваться, начиная с Ивана Калиты, оно стало как не просто верный, а услужливый вассал Орды, исправно обеспечивающий сбор и поступление в нее даней с великорусских княжеств, а также подавление любого ропота в них против «татар». В награду за это Московия стала комиссионером, оставлявшим себе маржу с этих поступлений, что позволило ей консолидировать финансовые и земельные ресурсы, подминая прилегающие княжества одно за другим.

Что касается Новгородско-Псковской земли, то сам разговор о ней в контексте Великороссии и великорусской народности сегодня может вызвать протест.

Во-первых, это земли самой что ни на есть исконной, то есть, «малой» в понимании Стороженко, Руси, а не позднеколонизированной «великой». Более того, именно здесь впервые возникла сама ее древняя государственность, которая по мере продвижения варяжской дружины и династии сдвинулась на юг и утвердилась в Киевской Руси. С этой точки зрения надо оговориться, что Новгород включается в категорию «великой», а не «малой» Руси по основаниям не историческим, а этнотерриториальным, так как его территория и население позже инкорпорировались в этническое пространство Великороссии, а не Украины или Беларуси.

Во-вторых, Новгород был многовековым геополитическим антагонистом Москвы. И учитывая как это, так и то, что их политическая, да и не только, культуры были полной противоположностью друг другу, можно возмутиться — на каком основании Новгород, загубленный Москвой, включается в Великороссию, являющуюся детищем и продуктом последней? Не правильнее ли говорить о Новгородской Руси как отдельной, несостоявшейся, точнее, пресеченной линии развития Руси?

И это тоже отчасти верно, но только отчасти. Принципиальное, одно из важнейших именно для политической природы качеств Новгорода, которое было решительно выбраковано Московией в Великороссии — это его республиканский характер. Русская северная Венеция, олигархическая республика, являющаяся частью единого торгово-культурного пространства с Ганзейским союзом, и при этом торгово-колониальная империя, пираты которой — ушкуйники — первыми со стороны русов стали проникать в Поволжье и на Урал, окончательно канула в лету после подчинения Господина Великого Новгорода Великим Княжеством Московским. Однако именно это подчинение привело к трансформации последнего во многих отношениях, в итоге которой и родилась в дальнейшем Великороссия, Россия. Новгород таким образом можно сравнить с матерью ребенка, но не женой его отца, а плененной и изнасилованной наложницей, генетику и обрывки культуры которой впитал в себя ребенок, воспитанный как сын ее хозяина, давшего ему имя и род.

Начнем с того, что, как показал современный (недавно умерший) русский археолог, историк и лингвист Андрей Зализняк, великорусский язык родился из смешения двух наречий — центральнорусского как части лингвистического континуума единой Руси и восточного славянства, и новгородского, северорусского, согласно реконструкциям на основании многочисленных раскопанных берестяных грамот, имевшего либо праславянскую основу, либо тяготевшего к западнославянской группе языков. Казалось бы, как покоренный Новгород мог оказать такое воздействие на язык государства — победителя? Но тут надо иметь в виду два фактора. Во-первых, инкорпорация Новгорода в Московию происходила не сразу. Его разгром в 1569–1570 гг. Иваном IV стал лишь финальной фазой поглощения, начался же этот процесс при его деде Иване III, который в 1477–1479 гг. не просто сделал Новгород провинцией Московии, но и впервые стал принудительно переселять в нее новгородцев, включая их культурную элиту. Таким образом, этот процесс растянулся почти на век, что для того времени (да и сейчас) является достаточно большим сроком. Во-вторых, новгородские горожане очевидно отличались больши́м уровнем культуры, чем московиты, выступив таким образом в качестве своего рода культуртреггеров в Московии, особенно в контексте тех процессов, о которых будет сказано ниже.

При сопоставлении общественно-политических реалий Новгорода и Москвы обычно имеется в виду, что первый был республикой, а вторая — княжеским самодержавием. Это правда, но не вся, так как в ту эпоху помимо власти политической существовала власть церковная. И тут получается интересная история. В восприятии современных людей республика идет в комплекте со светскостью, а монархия с клерикализмом, особенно, когда речь идет о Московии. Однако тогда все было во многом наоборот. Хотя кафедра великорусского митрополита была во Владимире, а с XV века в Москве (у малорусского — фактически в Вильнюсе, статусно — в Киеве), власть его не распространялась за пределы церковных вопросов, в то время как власть великого князя была почти неограниченной. А вот в Новгороде все было ровно наоборот — власть призываемого князя была весьма ограничена, а вот местный архиепископ в жизни республики играл едва ли не ведущую роль. Правда, была одна особенность — архиепископа в Новгороде избирало местное Вече, после чего митрополит Московский должен был «поставить» его, что происходило автоматически. Но первое, по-видимому, только придавало ему силы, а вот в отношении второго предпринимались попытки изменить это положение вещей, получив от Константинополя известный современным читателям «томос».

Эти планы совершенно не устраивали московских князей, но причины тому были скорее политические, чем духовные. Как и сейчас Москва претендовала на главенство над русскими землями с помощью московской церкви, соответственно, обретение независимости от нее церковью новгородской означало утрату «сакрального права» на эту русскую республику.

Тем не менее, за вычетом этих двух факторов реалии Новгорода были таковы, что его архиепископ фактически играл роль патриарха в отсутствии царя или великого князя. То есть, это был республиканский клерикализм. А вот власть московских князей была самодержавной и по своим установкам весьма антиклерикальной, что продемонстрировала история с начавшейся почти одновременно с присоединением Новгорода русской религиозной фрондой, на которую клерикалами был наклеен ярлык «ереси жидовствующих».

Предметом данной работы является политическая логика и силовые линии политической русской истории, в связи с чем мы не будем подробно рассматривать теологию данного движения. Отметим лишь то, что любому, кто попытается понять ее непредвзято, станет очевидно, как это очевидно и многим православным авторам, что его образ и характеристики, известные нам из господствующих в русской исторической науки оценок, абсолютно тенденциозны и сфальсифицированы, начиная от самого его названия, заканчивая его содержанием. Начать надо с того, что едва ли можно говорить о нем как о консолидированном религиозном течении со своими догматами и неоспоримыми авторитетами. Скорее речь идет о явлении с весьма широкими и размытыми границами, которое не успело оформиться во что-то большее из-за полуконспиративных условий существования и нехватки времени. Само собой, даже последователи ядра этого направления, не называли себя жидовствующими. Используя современные характеристики их с куда большим основанием можно считать унитарными христианами или авраамическими монотеистами — последнее с учетом того, что в библиотеках их идеологов находили книги не только Маймонида, но и Газали, а также классиков античной философии. Весьма интересно в них было позже уже распавшееся и не встречающееся в русских «сектах» сочетание интеллектуализма с ветхозаветным законничеством.

Понять, как, в какой степени и у кого все это соотносилось сейчас уже вряд ли достоверно можно. Поэтому сосредоточимся на вопросах политической теологии. Так как это направление получило развитие в Новгороде, присоединенном к православной Московии, можно было бы предположить, что инициатива его разгрома исходила от православного самодержавного государя последней — Ивана III.

Но все как раз наоборот. Иван III не только долгое время был настроен к религиозным диссидентам благосклонно, но и вольно или невольно содействовал их распространению в самой Московии. Именно он привез в нее из Новгорода священников-диссидентов Алексея и Денисия, поставив их настоятелями Успенского и Архангельского соборов соответственно, превратившихся в центры сторонников соответствующих идей.

Но кто же тогда требовал жестокой расправы над ними? Прежде всего, новгородский архиепископ Геннадий. Да, надо заметить, что сам он был поставлен уже московским великим князем Иваном. Но на тот момент это обстоятельство еще не было решающим. Многие новгородские архиепископы и раньше были интегрированы в единое церковное пространство Руси и всего православного мира, принимая покровительство московских князей, которых Константинополь рассматривал как политических лидеров Великой Руси. Это не мешало им потом интриговать против тех же владимирских, позже московских, митрополитов и князей, вступая с ними в конфликты — ведь почва под ногами у них была своя, новгородская — суверенная республика, неформальными лидерами которой они по сути были.

Далее, это греческая партия при княжеском дворе, а точнее партия его второй супруги Софии Палеолог, наследницы византийских императоров, лишившихся своих страны и власти, отобранных у них мусульманами-османами. Молодая София была сосватана за овдовевшего Ивана при участии венецианских посредников и даже Папы Римского. После рождения ею сына великому князю — Василия на его пути стоял его наследник, сын от умершей супруги, валашки Елены. Но Дмитрий сперва постепенно оттесняется от отца в результате интриг, а потом «загадочно умирает», освободив дорогу к власти потомству Софии. Кроме нее самой и ее свиты в ее группировку входили два зрелых государственных и религиозных деятеля — Дмитрий и Юрий Траханиоты. И вот они-то стали еще одними апологетами расправы над антиклерикальными диссидентами.