Театр «Беллини» в Катании — это, на мой взгляд, самый красивый оперный театр в мире — красивее даже театра «Ла Фениче» — и в нем самая совершенная акустика — лучше даже, чем в «Сан-Карло». Окраска этого театра и его пропорции столь совершенны, что я никогда не мог вдоволь насмотреться на них. И всякий раз для меня было огромным удовольствием выходить на сцену этого театра.
Я выступал несколько раз в театре «Беллини» в апреле 1945 года, затем вернулся туда осенью и пел 8 ноября партию Паолина в прекрасной опере Беллини «Норма». Партия эта не очень подходила моему голосу, но тут я не стал отказываться от нее и охотно предоставил все лавры Марии Канилья. Петь в опере Беллини в его родном городе, и к тому же в самом замечательном, самом любимом оперном театре, — одно это уже было для меня счастьем. Прошлое было уже далеко. Я чувствовал, что примирился с самим собой и со всем миром.
Война окончилась, и мир, похоже было, вспомнил обо мне. Стали приоткрываться границы, и приглашения посыпались со всех сторон. Мне очень хотелось снова встретиться со своими старыми слушателями в других странах. Но судьбе угодно было, чтобы мои первые гастроли после войны прошли в стране, в которой я никогда не был раньше, — в Португалии. Май я провел в Лисабоне. Я пел в театрах «Сан-Карлос» и «Риволи» в операх «Сила судьбы», «Друг Фриц», «Норма» и «Манон Леско». Затем после нескольких спектаклей в Мадриде я уехал на месяц в Швейцарию — выступал там в концертах и оперных спектаклях.
Летом удалось выбрать немного времени и для того, чтобы отдохнуть в Реканати. Война пощадила мой дом, но за мое отсутствие в нем побывало слишком много гостей, в том числе войска союзников, которые, по-видимому, принимали его за какую-то местную достопримечательность, интересную для туристов.
Я рассчитывал, что смогу спокойно отдохнуть летом, а если буду выступать с каким-нибудь концертом, то только в Реканати. Однако вскоре я получил приглашение, которое никак не мог отклонить. Оно пришло из Мачераты, из того самого театра «Лауро Росси», который сорок один год назад дал мне случай попробовать свои силы на сцене, дал мне первую публику и первые аплодисменты. Это был театр, в котором я пел свою первую партию — партию Анджелики.
В конце августа я снова был в Испании. Если не считать моего краткого пребывания в Мадриде в этом же году, то я не встречался с испанской публикой еще со времени моего первого заграничного турне в мае 1917 года. В этот раз публика была настроена не так сурово, как тогда. Честно говоря, аплодисменты были такие бурные и такие восторженные, что я почувствовал себя просто тореадором на арене. Я постарался отблагодарить слушателей за этот восторженный прием. Тогда-то именно и решился я на то, на что никогда не отваживался раньше и чем особенно горжусь: в Бильбао, Барселоне и затем снова в Мадриде я пел в один вечер сразу в двух операх — в «Сельской чести» и «Паяцах». Эти оперы довольно часто даются в один вечер и в Италии их даже называют поэтому «пиво и газированная вода» — эти напитки очень хорошо пить вместе. Но думаю, что никто и никогда не слышал еще о теноре, который пел бы в этих операх в один и тот же вечер.[46] Руководители театров и импресарио были немало обрадованы этой моей выдумкой. Ведь я экономил их деньги — пел за ту же плату сразу в двух операх.
В Испании я пробыл полтора месяца, а затем в начале ноября 1946 года поехал в Англию. Вместе с дочерью Риной я пел там в «Богеме» в «Ковент-Гардене». Затем я отправился в длительное и удачное турне: Мидландс, Манчестер, Дублин. Меня встретили и приветствовали с удивительным благородством, без малейшего упоминания о проигранной нами войне. Если и есть на старости лет какие-нибудь радости у людей, то, думается мне, самая большая — это когда можешь насчитать много старых друзей.
ГЛАВА LII
1946 год завершился успешными выступлениями в «Альберт-холле» и «Ковент-Гардене». 1947 год начался хорошим предзнаменованием — я вернулся в «Ла Скала», восставшую из пепла, словно Феникс, и пел там в «Андре Шенье» и в «Лючии ди Ламмермур».
Мне было уже пятьдесят семь лет, но я чувствовал себя еще полным сил и был уверен, что могу петь еще несколько лет. При первом же признаке напряжения или усталости я попрощался бы с театром. Я твердо решил уйти со сцены раньше, чем голос мой ослабеет. Хотелось, чтобы публика помнила меня таким, каким я старался быть всегда, — полным сил. Такое «долголетие» тенора — это своего рода феномен.[47] Но я знал также, что удача и осторожность, которыми это объяснялось, не могут долго спорить с неумолимыми законами природы. Я еще не собирался уходить со сцены, но должен был помнить, что это уже не за горами, что начался последний этап моей карьеры.
Чувствовать себя единым целым с публикой — вот что было для меня самым дорогим всегда, всю мою долгую жизнь певца. И я решил, что в те годы, которые еще проведу на сцене, это по-прежнему будет моей самой высокой целью. Я решил, что не буду готовить больше новых партий (ну, может быть, разве еще одну — тогда бы на моем счету была бы круглая цифра: шестьдесят опер, месс и ораторий), а сосредоточу все внимание на совершенствовании своих прежних партий — ничто ведь не бывает абсолютно совершенно, — чтобы петь как можно чаще новым и старым слушателям. Мне хотелось, чтобы как можно больше людей слушало и помнило меня.
Следующие восемь с половиной лет я столько путешествовал, что любой рассказ об этом больше всего походил бы, пожалуй, на железнодорожное расписание. Но поскольку всегда находятся читатели, которым нравится и такая «литература», я все же попробую рассказать вкратце и об этом времени.
В середине февраля 1947 года я отправился на две недели в Лисабон и пел там в театре «Колизео», затем выступил с концертом в Опорто и на месяц уехал в Меланию. В середине апреля я был уже в Швейцарии — две недели концертных поездок по всей стране — и затем уехал на пять месяцев в Южную Америку, где не был с довоенных времен.
В поисках новых слушателей я побывал и в новых местах — это Ла Плата в Аргентине, Порто Аллегре в Бразилии и Монтевидео, много пел по радио и выступал с множеством концертов.
Долгое обратное путешествие в Италию заменило мне отдых. В середине ноября 1947 года я снова был в пути: меня ожидали концертные гастроли в течение полутора месяцев по Англии, Шотландии, в Париже, Брюсселе и Антверпене, двухнедельная поездка по Швейцарии... И даже для любителей железнодорожных расписаний я не в силах перечислить все города, в которых приходилось выступать. Не составит также никакого интереса перечисление всех бисов и оваций, выпавших на мою долю за это время. Читатель, следивший за мной до сих пор, легко может представить их себе. Я только хочу сказать, что их всегда было достаточно. Иногда я тревожился: не начинаю ли надоедать публике, нет ли каких-нибудь следов diminuendo в общем оркестре аплодисментов? Ничего подобного я не замечал.
готовясь к следующей гастрольной поездке, я дал несколько благотворительных концертов в Риме и выступил в нескольких представлениях «Тоски» в «Сан-Карло». 19 февраля 1948 года я открыл сезон в Лисабоне оперой «Манон», 6 мая закрыл его «Любовным напитком».
Затем я опять переправился через Атлантический океан и 19 мая снова пел в театре «Колон». Пел в основном, как всегда, в Буэнос-Айресе, Рио-де-Жанейро и Сан-Паоло. Но в этот раз побывал и в новых городах; был рад снова встретиться с публикой Ла Платы и Монтевидео, познакомиться с публикой Сантьяго дель Силе.
Когда спустя девять месяцев, в ноябре 1948 года, я вернулся в Рим, меня ожидали печальные известия. Скончались два моих дорогих и замечательных друга. Я мог только почтить их память. Концерт памяти Умберто Джордано состоялся 14 декабря в Академии Санта Чечилия. Я пел «импровизацию» из его оперы «Андре Шенье», которую так люблю. 28 декабря мы почтили память Пьетро Масканьи в «Альберто Плаца», где он жил последние годы. Военный оркестр исполнил увертюры из всех его опер, а я пел прекраснейшую арию «Прикрывши голову белым крылом», арию Фламмена «Ах, вновь найти ее...» из «Жаворонка» и «Прощание с матерью» из «Сельской чести».
1949 год начался для меня выступлением в «Манон» в «Сан-Карло». Затем я две недели гастролировал в Швейцарии, две недели в Бельгии и Голландии, почти два месяца в Англии и Шотландии, дал два концерта в Париже в театре «Шайо», съездил в Марсель и Монте-Карло и, наконец, отдохнул немного в спальном вагоне, который привез меня в Стокгольм. Потом я пел еще в Гетеборге, Осло, Аргусе, Одензее и Копенгагене. Таким образом мое желание расширить свою аудиторию было в какой-то мере удовлетворено, и я уехал отдохнуть в Реканати.
ГЛАВА
ГЛАВА LIII
10 августа 1949 года я пел в «Сельской чести» и «Паяцах» в Термах Каракаллы; прошло почти день в день ровно десять лет с тех пор, как я пел там в последний раз — в августе 1939 года. Казалось, что ничто не изменилось здесь, все было так же, как тогда: олеандры, безбрежное море лиц, нежный аромат летней ночи. Война побывала здесь и ушла, но очарование Терм Каракаллы не исчезло.
Сентябрь и октябрь 1949 года я посвятил длительному турне по Британским островам. Я выступил также с концертом по радио и телевидению «Брод- кастинг Бритиш Корпорейшен». Это было мое первое выступление по телевидению. Рождество мне удалось наконец спокойно провести дома.
В следующем году я побывал на новом для меня континенте — в Африке. Путешественник поневоле, я не расположен был заниматься туризмом. И все же с удовольствием посмотрел пирамиды. Февраль и половину марта 1950 года провел в Каире и Александрии — выступал с концертами и пел в «Лючии ди Ламмермур», «Любовном напитке», но не в «Аиде»!
Вернувшись из Египта, я снова отправился с концертами по Европе. Начались они в Цюрихе. Свои шестьдесят лет мне пришлось отметить в поезде где-то в Германии. Затем я побывал в Дании, Швеции, Норвегии, Голландии и 15 апреля закончил турне в Берлине.
Я не был в Берлине уже восемь лет и теперь с некоторым беспокойством возвращался туда. В Берлине всегда была такая великолепная публика. Я боялся, что получу психическую травму, когда увидел развалины этого огромного хорошо знакомого города.
Одна за другой тянулись пустынные, безлюдные улицы с остовами разрушенных домов — это было необычайно страшно, страшно, как апокалипсис. И все же я уехал из Берлина полный бодрости, а не отчаяния. Разрушенные дома поразили меня гораздо меньше, чем бодрость и мужество берлинцев. Как ни был разрушен город, как ни пострадал он от пожаров и бомбардировок Берлин все же не стал просто грудой развалин. Это по-прежнему был город, потому что у него всегда были и есть его граждане.
Врач мой стал беспокоиться по поводу моей непрерывной деятельности. В шестьдесят лет, говорил он мне, пора бы уже образумиться и вести более спокойный образ жизни. Поэтому я отказался от поездок за границу, но вовсе не собирался сидеть все лето в Италии без дела. Я пел в Риме Реквием Верди и в «Травиате», во Флоренции — в «Любовном напитке» во время фестиваля «Флорентийский май». В Реканати я снова организовал свое «Музыкальное лето» и пел в четырех представлениях «Любовного напитка» на открытом воздухе. В августе 1950 года впервые после войны я пел в летнем сезоне на открытом воздухе на Арене в Вероне — там ставили «Силу судьбы».
Осенью я намеревался выступить с концертами на Британских островах, но мне удалось дать только один концерт в Блэкпуле 1 октября. Остальные концерты отменили, потому что я сильно простудил горло, и пришлось немедленно вернуться в Италию. Два месяца я не мог петь. Ничего подобного никогда не бывало со мной раньше. Я был совершенно подавлен этим.
В феврале 1950 года я выступал в «Сан-Карло» в Неаполе. Оттуда я собирался отправиться в Читта дель Капо. Мое южноафриканское турне должно было начаться в конце марта, и я думал отправиться туда морем. Я никогда еще не летал самолетом и не хотел в этом смысле изменять своим правилам.
[46] Это замечание неверно. В России многие тенора исполняли обе партии в один вечер.
[47] Итальянец Мазини, француз Ибос, украинец Г. Супруненко пели не менее долго.