В первые годы по возвращении из Америки мне казалось, что наступает пора отдыха. Теперь же в моем календаре не было даже намеков на него, и казалось, что нет такого места, где бы я мог остановиться. Петь приходилось каждое лето в разных городах и театрах: в римском амфитеатре, в Пола, в «Сала делла Раджоне» в Падуе, в «Палаццо комуне» в Кремоне; там же я принял участие в спектакле, который давался на открытом воздухе. Это была «Джоконда».
В сентябре состоялся третий международный музыкальный фестиваль в Венеции. Серафин дирижировал Реквиемом Верди на площади св. Марка, где собралось десять тысяч слушателей. Затем в конце октября я пел в «Фаворитке» в ежегодном Музыкальном фестивале имени Доницетти в Бергамо. В промежутке между этими концертами и представлениями мне удалось задержаться ненадолго в Милане, чтобы записать на грампластинку (снова у Фреда Вайсберга для его фирмы «Воче дель падроне») всю оперу «Паяцы». Это была первая опера, которая записывалась целиком.
В октябре и ноябре я совершил довольно длительную поездку по Британским островам. Сначала выступал в Лондоне в «Куинсхолле», потом отправился на север — Бирмингем, Ньюкастль на Тайне, Шеффилд, Манчестер, Миддлсбург, Ноттингем, — затем поехал в Шотландию: Эдинбург, Глазго, Дунди, Абердин, в Ирландию: Бельфаст, Дублин и, наконец, после небольшой остановки в Бристоле снова пел в Лондоне. Кто-то назвал меня «Il tenore del moto perpetuo» («Тенор — вечное движение»).
Во время предыдущих гастролей в Англии я выступал только в Лондоне. Я был удивлен и благодарен за теплоту и восторженный прием, который оказали мне и в других городах. В Манчестере восторг публики так взволновал меня, что я пел для нее даже тогда, когда уже вышел после спектакля на улицу.
В Шотландии я думал увидеть холмы Ламмермур, поскольку они имеют некоторое отношение к «Лючии» Доницетти. Но мне не повезло: мы проезжали это место ночью, и из окна поезда ничего не было видно.
В первый же день, как только я приехал в Шотландию, я допустил одну грубую ошибку. Кто-то спросил меня:
— Вы знаете «Анни Лори»?
Я ответил: — Нет. Кто это?
Когда мне объяснили, я не стал терять времени и быстро выучил эту шотландскую песенку, так что смог все же доставить публике удовольствие. В Ирландию я приехал уже более подготовленным. В Америке у меня были друзья-ирландцы. Они-то и научили меня еще очень давно петь песенку «Матушка Мэкри».
Обратное путешествие в Италию несколько затянулось. Я задерживался в разных городах: в Париже, Гамбурге, Копенгагене, Берлине, Праге и снова в Париже, где впервые пел в театре «Опера» в двух представлениях, довольно, впрочем, посредственных — в «Травиате» и «Риголетто».
1935 год — год памяти Беллини. Сто лет прошло с тех пор, как 24 сентября 1835 года в Путо, в парижском предместье Сен-Дени, в печали и одиночестве скончался молодой сицилийский композитор. Римский оперный театр решил поставить в связи с этой датой «Пирата». Это незначительное произведение Беллини, но в нем уже заложена «Норма», законченная четыре года спустя. Я пел партию Гуальтьеро, а Ива Пачетти — партию Имоджены. Премьера состоялась в новогодний вечер — 31 декабря 1935 года.
Сложные мелодраматические события в опере происходят в Сицилии в XIV веке. Гуальтьеро, князь Монтальдо, подстрекаемый своими вассалами, затевает одну ссору за другой с анжуйскими королями. Он кончает самоубийством, а героиня сходит с ума. Финальная сцена сумасшествия Имоджены, если говорить о музыке, одна из самых волнующих в опере. «Пират» пользовался большой популярностью среди итальянских патриотов времен Риссорджименто. Они видели в восстании Гуальтьеро против Анжуйской династии символ их собственной борьбы против австрийского владычества.
Когда опера была поставлена первый раз 27 октября 1827 года в «Ла Скала», успех «Пирата» был кратким, но решающим для дальнейшей судьбы Беллини. Но теперь опера ставилась редко, потому что исключительно трудна для исполнения. Беллини написал партию Гуальтьеро для тенора Рубини, который обладал фантастически широким диапазоном. Реина, его преемник в этой партии, не мог петь ее, пока Беллини не согласился транспонировать отдельные арии в более низкие тональности.
И сегодня петь в «Пирате» — сложная и рискованная задача для любого тенора. Партитура предлагает такие головокружительные переходы из нижнего регистра в верхний, что порой кажется, будто голосовые связки вот-вот оборвутся. Это была, конечно, не идеальная партия для моего голоса, но я знал и понимал, что из уважения к великому Беллини я должен сделать все, что в моих силах.
ГЛАВА ХLIII
Можно сказать, пожалуй, что в то время не нашлось бы такого театра в Италии, который не был бы мне хорошо знаком. С января по апрель 1935 года продолжался новый, особенно напряженный для меня сезон итальянской оперы. Где я только не пел — от Триеста до Бари, и от Палермо до Генуи. Когда я пел в Палермо, мэр города пришел слушать меня вместе со своими гостями — это были восемьдесят английских бойскаутов, которые случайно оказались в тот момент в Палермо. В этот сезон я пел в «Травиате» с Клаудией Муцио, в «Силе судьбы» и «Манон» — с бразильской сопрано Биду Сахайо, в «Богеме» — с Пией Тассипарией, в «Марте», «Андре Шенье» и «Фаворитке» — с Джузеппиной Гобелли, и в других операх.
В мае 1935 года я поехал в Берлин, чтобы сниматься в моем первом фильме. Фильм был итало-немецкого производства, ставил его режиссер Аугусто Дженина. Поначалу я был просто в панике, как это случается со всяким, кто первый раз снимается в кино, главным образом потому, что боялся — так же, как тогда, когда впервые записывался па радио, — что техника исказит мой голос. Но под конец я совершенно успокоился.
Работать мне приходилось невероятно много: делалось два варианта фильма — на немецком и итальянском языках. Так как я не знал немецкого, то приходилось заучивать наизусть нескончаемый набор каких-то бессмысленных для меня звуков. Сюжет фильма, взятый из какой-то маленькой новеллы, был лишь предлогом, разумеется, для того, чтобы я по ходу действия мог петь в нем как можно больше. Знаменитый тенор встречает молодую скромную девушку (ее играла Магда Шнейдер) и влюбляется в нее. Вскоре они женятся. Но в один прекрасный день она случайно встречает того, кого когда-то любила. В отличие от мужа-тенора, он молод и красив. Муж замечает, что их влечет друг к другу, он готов пожертвовать своим счастьем и уйти из их жизни. Но под конец молодая женщина понимает, что в действительности любит своего мужа и решает остаться с ним.
В фильм были включены сцены из разных опер: из «Марты», «Аиды», «Любовного напитка», «Риголетто», «Лоэнгрина», «Силы судьбы» и одна новая песня — «Не забывай меня», специально написанная для этого фильма Эрнесто де Куртисом и сразу же ставшая очень популярной. Съемки велись в Гамбурге и на трансатлантическом пароходе «Бремен». В обоих вариантах — немецком и итальянском — фильм назывался «Не забывай меня».
Фильм имел такой потрясающий успех, что в ближайшие несколько лет я снялся еще в пятнадцати фильмах, и все они, честно говоря, были на один манер. Кинокритики так дружно приходили в ужас от этих фильмов, что я понял — в художественном отношении они никуда не годились. Но это не имело для меня никакого значения. Я никогда не собирался становиться кинозвездой. И дело не только в том, что фильмы эти давали мне значительный доход. Они создавали огромную аудиторию, такую, какую я никогда не мог бы иметь. Фильмы с моим участием смотрели во всех уголках земли, даже в самых далеких и самых маленьких городах и селениях, куда я вряд ли мог бы добраться на гастроли. В больших городах фильмы доносили мое пение до тех людей, которые по тем или иным причинам — из-за отсутствия денег, недостатка культуры или интереса к музыке — никогда в жизни не бывали в оперном театре или в концерте.
Это стало мне ясно из тысяч и тысяч писем, которые я получал и которые были столь невероятно восторженными, что порой переставали уже льстить мне и начинали тревожить. Так было, например, когда одна синьора из Берлина написала мне, что за месяц она просмотрела фильм «Не забывай меня» 67 раз!
Когда я снимался для кинофильма в Берлине, после одного моего благотворительного концерта в гостинице «Кайзерхоф» был устроен прием. Тогда же я познакомился с Рихардом Штраусом и Францем Легаром.
В июне 1935 года я приехал на три месяца в Бурнос-Айрес. Труппа, в которой я должен был петь в театре «Колон», оказалась очень разнородной. В нее входили в основном французские певцы из парижской «Опера-комик» и исполнители других национальностей — сопрано немка Вина Бови-Фишер, бразилианка Биду Сахайо и всего несколько итальянцев. Руководил труппой, если ее можно так назвать, Эрнест Ансерме. Результат в конечном итоге получился не очень хорошим. У нас было мало репетиций, и вообще спектакли ставились гораздо хуже, чем раньше. Я пел во многих знакомых мне операх, но выступил также в одной новой роли — 10 сентября я пел вместе с Нериной Феррари в «Фаусте» Гуно.
Я не мог не пожалеть, что случай не познакомил меня раньше с этой оперой, одной из самых мелодичных. Опера очень красива, главная партия в ней теноровая, и петь в ней — одно удовольствие. Но я все же так глубоко проникся другим Фаустом — Фаустом из бойтовского «Мефистофеля», — что не мог полностью, как мне хотелось бы, войти в эту новую роль, которая хотя внешне как будто похожа на ту, на самом деле тонко и глубоко внутренне отличается от нее. Во всяком случае, это только мое личное ощущение. Тем не менее я старался петь как можно лучше и так, чтобы публика ничего не заметила. Музыка так идеально подходила к моему голосу, что, кажется, я сумел это сделать.
Неприятное воспоминание осталось у меня о премьере «Фауста» в театре «Колон». Заключенная в тюрьму Маргарита сходит с ума от страданий. Безумно плача, она срывает солому со своего ложа и разбрасывает ее по полу вокруг себя. Я направляюсь к Маргарите, чтобы утешить ее, как вдруг с грохотом падаю навзничь. У меня были новые ботинки, и я поскользнулся на соломе, которую она разбросала. Я больно ушибся. Но, как всегда, когда что-либо подобное случается на глазах у публики, я попытался как-то замаскировать эго неловкое падение и притворился, будто так и должно было быть. Я остался лежать распростертым на полу, как бы изображая крайнее уничижение и смирение, и стал подползать к Маргарите, думая при этом только об одном — цел ли у меня позвоночник.
В конце октября 1935 года я вернулся в Берлин на премьеру моего фильма в «Ufa Palast am Zoo» и задержался там, чтобы дать несколько концертов и выступить в оперных спектаклях. 29 ноября на одном из моих благотворительных концертов я познакомился с великим пианистом Вальтером Гизекингом.
ГЛАВА XLIV
Дети мои подрастали. Чтобы как можно реже расставаться с ними в тех случаях, когда я не уезжал за границу, я купил в Риме дом. Здесь у меня тоже были секретарь, администратор, юрист, врач. Теперь я стал солидным и уважаемым гражданином того самого Рима, в который я приехал почти тридцать лет назад без денег, голодный, но полный надежд и стремлений. Я не хочу придавать слишком романтический ореол моим юношеским воспоминаниям, по очень хорошо помню, что мне тогда доставляло мало удовольствия ходить голодным. Все же я что-то утратил с тех пор или, может быть, просто очерствел за эти годы. И дело заключалось не только в том, что у меня не хватало теперь ни времени, ни желания с изумлением рассматривать, прилепившись носом к стеклу, витрины на виа Корсо, зачарованно смотреть спектакль кукольного театра на Пинчо или созерцать заход солнца у церкви Тринита деи Монти.
Больше всего меня печалило теперь другое — то, что ничто уже больше не удивляло меня. Успех мой был таким шумным, что притупил и приглушил все способности удивляться чему-либо. Слишком много людей аплодировало мне, слишком много банкетов устраивалось в мою честь и слишком много я разрезал ленточек на открытиях разных торжеств. Конечно, все это нравилось мне, к этому, собственно, я и стремился, это и нужно было мне. Но кончилось тем, что я привык ко всему, иногда мне казалось, что иметь слишком много — это все равно, что ничего не иметь, или даже меньше, чем ничего.
Меня буквально тошнило уже от всяких разъездов, поэтому я вздохнул с облегчением, когда наконец представилась возможность почти всю зиму никуда не ездить и провести все время в Риме. 26 декабря 1935 года я открыл оперный сезон в возобновленной опере «Ирис» Масканьи. Дирижировал сам композитор. Это был торжественный спектакль в его честь. Театр был усыпан белыми и красными цветами. Вместе с зеленью листьев они составляли цвета итальянского флага. Вся труппа вместе с солистами исполнила хор «Гимн солнцу». Спектакль имел исключительный успех и превратился в триумфальное чествование Масканьи. А ведь совсем недавно я был свидетелем того, как равнодушно встретила нью-йоркская публика эту оперу в «Метрополитен», и еще раз был поражен тем, как быстро проходит популярность этой оперы и как причудливы капризы моды.