– А часто ли люди отказываются идти дальше, когда оказываются на пороге ответа?
– Не так чтобы очень.
– Ну и я не собираюсь отказываться. – С этими словами я лег на кушетку.
Он не рассмеялся, не сказал «хорошо», никак не выразил своего одобрения, просто поднял телефонную трубку и дал указания:
– На сегодня прием окончен. – Потом он направился к своему креслу – туда, откуда мне его не было видно.
И опять тишина. Полная. Комната явно была звукоизолирована.
– Как вы считаете, почему Дин взял меня к себе в дом, хотя я не мог делать ничего из того, что умели другие дети?
– Возможно, ты ошибаешься в этом.
– Ну нет, – проговорил я с полной уверенностью. – Я пытался. Для своего возраста я был сильным ребенком, а кроме того, умел держать рот на замке, но во всем остальном ничем не отличался от обыкновенных детей. И не думаю, что отличаюсь теперь, если не считать тех отличий, которыми меня наградило проживание с Дином и его ребятишками.
– Имеет ли это какое-то отношение к словам: «Малышу – три»?
Я посмотрел на серый потолок.
– Малышу три. Малышу три. Я пришел к большому дому по извилистой дорожке, проходящей под чем-то вроде театрального занавеса. Малышу три. Малышу…
– Сколько тебе лет?
– Тридцать три, – сорвалось с моих губ, и я тут же как ошпаренный вскочил с кушетки и бросился к двери.
Стерн рукой остановил меня.
– Не дури, или ты хочешь, чтобы я потратил впустую полдня?
– Что мне с того? Я плачу за это.
– Хорошо, как знаешь.
– Сколько тебе лет?
Я вернулся и сказал:
– Все это мне совершенно не нравится.
– Хорошо. Уже теплее.
– Но почему я сказал «тридцать три»? Мне же не тридцать три, мне пятнадцать. И еще кое-что…
– Да?
– Это о том, что Малышу три. Это я сказал, правильно. Но если подумать – голос не мой.
– Как и тридцать три не твой возраст?
– Да, – прошептал я.
– Джерри, – дружелюбно проговорил он, – бояться тут нечего.
Я понял, что задыхаюсь. Постарался успокоиться и сказал:
– Не нравится мне то, что мои воспоминания стали говорить чужим голосом.