Сказочные повести скандинавских писателей: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

СКАЗОЧНЫЕ ПОВЕСТИ СКАНДИНАВСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ

СКАЗКИ СМЕШНЫЕ И ДОБРЫЕ

В лисьей норе все «по-настоящему». Папаша Лис сидит в «настоящем кресле» — перевернутой старой (видно, выброшенной на помойку) детской коляске, кашу едят из консервных банок, столик сделан из дощечек, прибитых к пню… Помнится, все это уже было когда-то, в детстве, когда мы играли в «дочки-матери» в шалаше. И «живого» человечка мелом на заборе — «точка-точка-запятая!» — кто не рисовал в свое время? И не раздавал бумажки — бесплатные билеты, играя в трамвай, и не находил бесценные находки на берегу — половинку ковша или почти совсем целый башмак без каблука. Когда-то давно, в детстве…

Вы открыли сборник замечательных сказок писателей Скандинавии. «Волшебный мелок», полная юмора и поэзии сказка известной всему миру писательницы Синкен Хопп, и «Люди и разбойники из Кардамона», «веселая история, придуманная поэтом Турбьёрном Эгнером», — переведены с норвежского. Три волшебные повести знаменитой финской сказочницы Туве Янссон, «Муми-троль и комета», «Шляпа Волшебника» и «Волшебная зима», а также написанная Яном Экхольмом «хитрая сказка» «Тутта Карлссон Первая и единственная, Людвиг Четырнадцатый и др.», — переведены со шведского. Это смешные и добрые сказки, и хотя их герои то и дело попадают в драматические ситуации, встречаются с опасностью и преодолевают трудности и препятствия, у читателя подчас возникает странное ощущение, что он, быть может, просто следит за причудливым ходом детской игры. Но одно бесспорно: сказки эти вызывают у каждого, кто их читает, будь то взрослый или ребенок, самые добрые чувства.

Интересное явление наблюдается в наши дни в литературе всего мира: за годы, прошедшие после второй мировой войны, во всех странах появились, словно грибы после дождя, удивительные фантастические книги — вроде бы сказки для детей, но в том-то и дело, что не совсем сказки, и адресованы они, конечно, не только детям, потому что затрагивают, да и по-своему решают, самые существенные, самые злободневные и наболевшие вопросы современной жизни.

Но какие, казалось бы, могут быть сказки в наш век науки и техники, когда у цивилизованных народов не осталось и следа древнего фантастического сознания, одушевлявшего природу с ее грозными явлениями и стихийными бедствиями, наделявшего человеческими образами, языком, мыслями и душой животных, растения и даже сами таинственные силы добра и зла, — в наш век, когда каждый ребенок знает, что «чудес не бывает»? Какие можно сочинить новые сказки со счастливым концом, после того как человечество пережило ужасы фашизма и второй мировой войны, трагедию Хиросимы, когда угроза атомной войны и опасность ядерного взрыва не сняты с повестки дня? Где взять, откуда черпать фантастические образы, к которым и ребенок и взрослый отнесется не как к прекрасным «преданьям старины глубокой», а как к сказке о живой сегодняшней жизни?

В сказке «Пеппи Длинныйчулок» шведской писательницы Астрид Линдгрен, которую все мы давно знаем и любим за ее «лучшего в мире» Карлсона, «сверхсильная» «сверхдевочка» Пеппи поднимает живую лошадь. Откуда берется у Пеппи огромная, сверхъестественная сила? Или, говоря точнее, как возник такой фантастический образ? Его «подсмотрела» писательница у играющего ребенка. Поднимая свою игрушечную лошадь и перенося ее с террасы в сад, ребенок воображает, что несет настоящую живую лошадь, а значит, такой он сильный. Об этом детском самоощущении знал и Маршак — и написал «Великана»:

Воображение ребенка, его игра — неисчерпаемый кладезь для создания фантастического образа. Ведь играющему ребенку, собственно, не нужна даже лошадь — ею может стать для него любая палка. Значит, есть все-таки в нашем цивилизованном обществе «слой населения» — дети, — навечно сохранивший и веру в чудо, и воображение, одушевляющее, очеловечивающее все живое и неживое, по крайней мере в игре. Это открывает колоссальные возможности для рождения современной сказки, и притом самые разнообразные, ибо то, что воображает ребенок, становится в ней комической реальностью, как мы это увидим, например, в сказке «Волшебный мелок». Но, создавая свои образы по законам детской фантазии, автор такой сказки на этом не останавливается. Он ведет своего читателя дальше.

Впрочем, можно ли сказать, что такая сказка — открытие нашего времени? Нет, она имеет свою родословную. И тут нельзя не вспомнить не только английские сказки — «Алису в Стране Чудес» Л. Кэрролла, «Питера Пэна» Дж. М. Барри, «Винни-Пуха» А. Милна, «Мэри Поппинс» П. Л. Трэверс, но и сказки Перро, Гауфа, Гофмана. Не сам ли «Щелкунчик» — настоящий родоначальник литературной сказки этого типа? Детское осмысление событий реальной жизни, связывающее воедино ее явления несколько иной связью, детское сознание, наделяющее игрушки, животных, предметы разными человеческими характерами, исходя из сходства их «внешности» и «поведения» с внешностью и поведением определенных людей, отражение «взрослой жизни» в детской игре — не это ли основа фантастических образов «Щелкунчика»? Не Мари ли, завернувшая в свой носовой платочек щипцы для орехов, родоначальница целой плеяды девочек (да и мальчиков), ставших «родной матерью» (как говорит Карлсон) волшебным персонажам сказки?

Но особенно большое влияние на современные сказки оказал великий датский сказочник Ханс Кристиан Андерсен и его многоплановые, исключительно емкие фантастические образы, обращенные одновременно и к ребенку и к взрослому, — образы, вызывающие и у того, и у другого одинаковые (и все же разные по оттенкам) чувства: чувство сострадания и любви к благородным, бескорыстным, мужественным, добрым, таким, как Стойкий оловянный солдатик, Дюймовочка, Гадкий утенок, и чувство неприязни и отвращения к самодовольным, равнодушным, занятым лишь собой и своим благополучием, а то и вовсе злобным — обитателям птичьего двора, Кроту, Жабе, Крысе под мостом. Эти новые сказки о нашем времени наследуют образ, созданный Андерсеном «по мотивам» детского воображения. О чем думал бы ребенок, если бы увидел на столе скорлупку грецкого ореха, а рядом с ней упавший лепесток розы? Он вообразил бы крошечную девочку и уложил ее в колыбель. И писатель создает сказку «Дюймовочка», в которой фантастическая мечта самого ребенка становится реальностью. Для ребенка он создает историю, предупреждающую его о многом таком, с чем он еще встретится в жизни, для взрослого это живая модель, в которой он с грустной улыбкой узнает, а то и переоценивает хорошо знакомое.

Однако если в конце прошлого и в первой половине нашего века сказка, черпающая свои фантастические образы в игре ребенка, была явлением не столь уж частым и расстояние между отдельными шедеврами иногда измерялось десятилетиями, то за последние тридцать — тридцать пять лет сказка эта получила широкое, можно сказать, всемирное распространение и оказывает большое влияние на воспитание детей уже не первого послевоенного поколения. Тем более что каждая удачная книга, как никогда раньше, быстро переводится на множество языков мира. Среди этих книг и прекрасные сказки скандинавских писателей, вошедшие в сборник.

Какие же реальные явления жизни вмещает такая сказка, в какой мере и как отражает она современность в фантастической форме, а главное, куда она ведет своего читателя?

Перед нами сказка «Волшебный мелок», история про Юна и Софуса, которую сочинила известная норвежская писательница Синкен Хопп…

Синкен Хопп (настоящее имя писательницы Сигне Мария Хепп) родилась в 1905 году. В 30-е годы она писала юмористические стихи и рассказы для взрослых, а через три года после войны опубликовала роман-пародию «Награда за добродетель». Но поэтесса, и в старости сохранившая неистощимую жизнерадостность, блистательный юмор и живую память о детстве, она прославилась на весь мир двумя небольшими детскими книжками, написанными уже в зрелые годы. Отделенные одна от другой целым десятилетием, книжки эти объединены, однако, не только общими героями, но и брызжущей весельем манерой повествования, а главное, единой пародийно-сатирической направленностью. В 1949 году вышла сказка «Волшебный мелок» и уже вскоре была переведена в разных странах и везде с восторгом принята читателями. В Париже Синкен Хопп даже вручили за нее премию Оскара. В 1959 году появилось продолжение сказки — «Юн и Софус». Позднее писательница опубликовала еще две детские книжки, «Нильс» и «Кари». В последние годы она пересказывает и издает для норвежских детей скандинавские саги.

Свои социальные симпатии Синкен Хопп отнюдь не скрывает. Даже из двух «ведьм» в «Волшебном мелке» она отдает предпочтение той «обыкновенной колдунье», которая живет «на самой обыкновенной улице» и пользуется своим волшебным даром, лишь чтобы наколдовать себе немного соусу и мяса к обеду да еще денег, чтобы уплатить налоги — «ведь налоги берут решительно со всех!» («…таких старух полным-полно во всем мире»). «А… когда тебе случится встретить какую-нибудь ведьму, живущую в роскошной вилле, — предупреждает она читателя,  — держись от нее подальше! С такими ведьмами шутки плохи!»

Синкен Хопп перевела на норвежский язык «Алису в Стране Чудес» Л. Кэрролла. Юмор ее сказки «Волшебный мелок» во многом близок юмору «Алисы».

Не будем предвосхищать впечатления и заранее рассказывать содержание сказки, но как не растеряться, когда на вас обрушивается каскад забавных происшествий, смешных эпизодов, загадочных нелепиц, шуток, «перевертышей»! Как не упустить главное? Надо прежде всего помнить, что это сказка, идущая вслед за мечтой, за фантазией самого ребенка — мальчика Юна. И уж если он вообразил, что мелок волшебный, а плохо нарисованный мелом на заборе мальчик — живой, значит, так оно и будет в сказке. Мечта ребенка станет в ней комической реальностью. Ведь, как и колдунья, обронившая волшебный мелок, Синкен Хопп умеет колдовать — превращать в реальность желаемое. Уже сам этот факт становится в книжке одним из источников веселого юмора. Софус одновременно и живой, и нарисованный. Ему все время грозит опасность намокнуть — тогда мел сотрется и он потеряет ноги или живот. Это дает ему основание быть трусишкой, а Юну всякий раз бросаться ему на помощь со своим волшебным мелком. Так строятся их отношения, так намечаются характеры. И вот возникает типичная для такой книжки пара, знакомая нам хотя бы по «Малышу и Карлсону». Трусишка, хвастунишка, сластена Софус мечтает о славе, любит принарядиться и не любит чистить свои ботинки — «уж слишком это скучно!» Он как бы «берет на себя» многие обычные детские недостатки; он, если хотите, забавная карикатура, нарисованная ребенком мелом на самого себя. Он еще не совсем настоящий — как деревянный Пиноккио, как Буратино. Ему только предстоит еще стать человеком, и он понемногу меняется, даже внешне, но и в конце книги все-таки остается с «приставным носом», то есть гротеском, веселым шаржем на детство.

Однако и добрый, смелый, всегда готовый на действенную помощь Юн, верный друг, тоже не лишен комических детских качеств — он мечтает прославиться, чтобы ему поставили статую на площади, огорчается от перспективы «умываться среди бела дня», любит поучать, повторяя слова взрослых: «Смотри, обращайся с ним аккуратно!» «Сам-то он, конечно, всегда был прав, и поэтому очень старался указать другим на их недостатки», — шутит писательница. Так, соблюдая меру и такт, Синкен Хопп противопоставляет эти два характера, заставляя читателя улыбаться, а то и смеяться, узнавая самого себя. И это всего лишь один из бесчисленных оттенков ее смеха, одно из многих направлений ее юмора — так сказать, направление «педагогическое», включающее, впрочем, и комическую критику самой педагогики, если она назойлива и нравоучительна.

Но смех Синкен Хопп направлен не только на этическую оценку характеров и поведения героев. Ее лирический юмор, делающий рельефнее смешные недостатки ребенка и подсказывающий отношение к ним, сменяется часто, особенно во второй части книги («Юн и Софус»), острой социальной сатирой. Однако ее вкрапленная в повествование пародия на нравы родной «Розвегии», да и не только Розвегии, — на устаревшие законы, на правительство, «спящее глубоким сном», на прессу, отданную на откуп малограмотному троллю Кумле (а ведь тролли в скандинавском фольклоре — нечистая сила), на моду и рекламу, на преклонение перед всем американским, на «историческую науку», на бизнес, который делается из чего угодно, даже из национального своеобразия и вековых традиций народа, — пародия эта создана средствами детской игры и потому смешна, хотя и по-разному, и ребенку, и взрослому. Ребенка она предупреждает и воспитывает его отношение к подобным явлениям, причем не назиданием, а смехом, взрослого же заставляет посмотреть на давно знакомое другими глазами, рассмеяться, увидев привычное в шаржированных сценках из круга детского опыта. Законы устарели, и потому в яслях сосут из бутылочек молоко старички и старушки. Король и в самом деле спит вот уже «сто лет» во дворце вместе со спящей красавицей, а новые законы издают вместо него «разные самозванцы» вроде Юна и Софуса. Дворец вместе с парком демонстрируют иностранным туристам, и «разные предприимчивые типы», вроде Юна и Софуса, наживают на этом капитал. В «Ведомостях Кумле» то буквы в словах перепутаны, то большие буквы вместо маленьких напечатаны, да и какую чепуху там пишут! Даже свобода и демократия пародируются в детском разговоре: «Разве у нас в стране нет свободы? Разве мы не имеем права выговаривать слова так, как нам заблагорассудится?» А как смешон «молированный буфешкаф», пародирующий мещанское увлечение мебелью, или мундир со звездочками из цветных стеклышек! И как «по-детски», но четко формулирует писательница свое кредо, свое суждение об истинных ценностях: «Но, когда они захотели похвастаться кошельком, его не оказалось — Софус потерял его. Впрочем, это было не так уж страшно. Главное, он сберег скрипку». Отражение «взрослой жизни» в зеркале детского понимания и детской игры неизбежно комично, так как настоящие реальные связи подменяются здесь связями внешними, зримыми, причем причина и следствие часто меняются местами («А почему ты знаешь, что болен?..» «Потому что лежу»). Для кого же написана такая пародия? Для ребенка или для взрослого?

В хорошей детской книжке такая сцена всегда обращена прежде всего к ребенку, однако пародией в собственном смысле слова она становится для взрослого читателя. Именно в этом, помимо всего прочего, секрет того, что хорошая современная книжка для детей всегда по-настоящему занимает и взрослого. Не только потому, что он узнает из нее, как комично воспринимает жизнь ребенок (если предположить, что он это забыл), но и потому, что взрослая жизнь получает здесь вдруг неожиданные юмористические, а подчас и сатирические контуры. Эти-то «переливы» детского и взрослого плана и радуют взрослого читателя.

Как же это получается? Взрослая жизнь приближена к ребенку, переведена на язык детских понятий и образов. Ребенок-читатель посмотрел на нее как бы в увеличительное стекло бинокля и если не уловил в ней юмора обобщения, то воспринял юмор самой конкретной ситуации, «наглядного примера». Но одновременно ситуация эта показана взрослому читателю с другой стороны бинокля, как бы в уменьшенном виде, разыграна в кукольном театре. Всему найден параллельный — внешне адекватный, зримый образ, сходный, но явно недостаточный и именно потому комичный.

Но Синкен Хопп воспитывает своего читателя не только смехом. Ведь в обеих этих книжках Юну дается в руки пусть детски условное, пусть с оговорками, но все-таки «всемогущество» — сначала «волшебный мелок», потом — «волшебная палочка». Как же он пользуется этим всемогуществом, на что его употребляет? Услышав «печальную песнь» воробья («Софус не выдержал и заплакал…»), Юн оказывает ему «скорую помощь»: рисует пиджачок, гнездышко, подругу-каракатицу. Пусть в комической форме, но свое всемогущество он всегда направляет на доброе — на спасение, на помощь: дарит (рисует) ноги и лаковые туфли с бантиками Софусу, телефон и телефонную станцию попугаю и т. д. и т. п. Лишь один-единственный раз Юн выручает с помощью волшебной палочки из беды только самого себя, по ошибке сказав «я» вместо «мы», и Софус из-за него остается «в прошлом». Но Юн сам не рад своему спасению и даже заболевает с горя. Такова неназойливая мораль книги.

Сатирическая сказка Синкен Хопп «Волшебный мелок», в своих образах целиком исходящая из детского воображения, обладает, как мы видели, огромной емкостью и вбирает в себя множество современных проблем — социальных, нравственных, педагогических. Но и это не все. В ней есть еще и мечта, пусть утопическая, но светлая, добрая мечта, которой писательница делится с ребенком, а юмор, спасая ее утопию от слащавости, помогает ей заразить своей мечтой читателя. Это мечта о том самом волшебном саде — он нередко встречается в современных сказках, — где все живут в мире, согласии, дружбе, испытывают друг к другу только самые добрые чувства и всегда готовы прийти друг другу на помощь, где:

и т. д.

Такая мечта часто присутствует в современных фантастических сказках, превращая их в шуточную утопию, которая пробуждает у «будущего взрослого» лучшие надежды и лучшие намерения. И приведенное стихотворение из «Волшебного мелка» могло бы послужить эпиграфом к любой из остальных сказок, вошедших в сборник, а особенно к сказке «Тутта Карлссон Первая и единственная, Людвиг Четырнадцатый и др.» шведского писателя Яна Экхольма.

Многие читатели знакомы с этой сказкой, так как прекрасный фильм для детей, сделанный по ней советским режиссером Л. А. Нечаевым на киностудии «Беларусьфильм», — «Рыжий, честный, влюбленный» не раз демонстрировался по телевизору. Правда, играют в этом фильме лесных зверей и домашних животных люди, взрослые актеры и дети. (А в сказке Яна Экхольма, наоборот, животные «играют» людей.) Но поэтичная и мудрая суть сказки от этого ничуть не страдает, а может быть, в чем-то и выигрывает, так как фильм подает ее как бы крупным планом, в наглядных и убедительных образах, переданных актерами и детьми: до чего же все-таки люди похожи на зверей, когда вражда, хищность, хитрость, сугубо практический, а не добрый и человечный подход ко всему на свете становятся для них главным смыслом жизни! И как прекрасны эти двое «глупых» малышей: мальчик — нехитрый лисенок Людвиг Четырнадцатый, готовый питаться пшеном, лишь бы не душить кур, и девочка — отважный цыпленок Тутта Карлссон, не побоявшаяся сунуться в лисью нору, чтобы предупредить об опасности «своих друзей».

Впрочем, в каком смысле лисенок Людвиг «не хитер»? Ведь его считает хитрецом сам пес Максимилиан. Он обманул и пса, и своего хитрого брата Лабана, он влез в курятник, предупредил кур… Да нет, лисенок и смел, и хитер — но только не в свою пользу, не к своей выгоде. Он не глуп, а «прост», то есть бескорыстен. И всегда готов вступиться за слабых. Он не терпит несправедливости, а потому защищает и зайцев, и кур.

Дружба детей — а как много у них общих интересов и игр! — должна послужить благим примером и взрослым лисам, и взрослым курам. Какой простор тут открывается для пародии на «взрослое общество», где достойные родители учат детей «целесообразности поведения» и «уму-разуму»: «Без хитрости не проживешь!» Лисы ли играют в этой пародии людей или люди лисиц — комизм ее и мудрый смысл доступны и детям, и взрослым, хотя одним как смешной пример, а другим как комическое обобщение. И какой простор для поэтичной шуточной мечты, неисполнимой для зверей, — но, может быть, все-таки исполнимой для людей? — мечты о всеобщем добром мире. Эту мечту многие современные сказочники стараются заронить в душу подрастающего поколения. Юмор их шуточных утопий, всегда понятный ребенку, не оставляет места для розовой идиллии. Победа «слабого человека», ребенка, над всемогуществом выгоды и культом целесообразности ведет маленького, да и большого читателя к радостному предвосхищению возможностей человеческого духа, неподвластного, не дающего поглотить себя стихии расчета.

Кто же он такой, Ян Экхольм, написавший для детей смешную и мудрую сказку, которая по-шведски называется «Ура Лисенку Людвигу!»?