Они разбудили зависть в его душе, бесконечную мучительную зависть к чужому счастью, к людскому счастью…
Все, что счастливо, должно сгинуть, перестать чувствовать, жить…
Все, что не тоскует, не мятется, все должно стереться с лица земли ненавистной ему природы, к которой он затаил ненависть в своей душе.
И он мстит ей, мстит…
Но грезы, воздушные, сладкие грезы!.. Невидимым роем нахлынули они к его страдающей душе. Яркой радугой осветили они его мозг… И он отдался им… Он отдавался им в ночной тиши родного леса, своей берлоги, уносился с ними в беспредельный океан фантазии, и жил… Да, в эти минуты грез и мечтаний он жил.
Но инстинкт брал свое.
Грезы отлетали так же внезапно, как и прилетали. Отлетали, оставляя осадок горечи и еще большей ненависти к действительности.
И он снова мстил…
«Что же со мной? — думал леший, стоя теперь над неподвижным телом девушки… — Эта глупая птица указала мне на счастье. Это острое, мучительное, мимолетное она назвала счастьем».
Он думал ощутить в себе новый приток сил и в изнеможении опустился на траву.
Но ведь счастье лучезарно!.. Ведь счастье — свет, ослепляющий, обновляющий!
Он искал в себе это обновление… но гордая энергия исчезла. На душе тот же осадок недовольства и… пустота… пустота….
Счастье… Так это счастье?.. Это его грезы и мечты?
О, коварная природа!. Лживая природа, создающая эфемерные иллюзии!
И в бессильной злобе он бросился ничком на траву и зарыдал. Костлявые руки его скребли в бешенстве землю, а сам он корчился в судорогах беспредельного отчаяния, извивался всем своим длинным мохнатым телом.
А эта проклятая птица!.. Она снова хохочет, снова издевается над ним!.. О!..
И он рыдал, бедный лесной бог, рыдал, страшный даже в своей беспомощности.
…Снова померкло солнце… Снова засияли, мигая на небе звезды… Снова легкий зефир пронесся прохладной ласкающей волной по траве и окропил ее ароматной ночною росой…
А леший все еще неподвижно лежал, закрыв лицо руками, и чуть слышно стонал..
Ночные тени рождались и сгущались.
Он очнулся только тогда, когда услышал где-то вдали звон бубенчиков, донесшийся до него вместе со звуком лошадиных копыт и колес из глубины леса.
Тонкий был слух у лешего.
Он весь встрепенулся и, вскочив, стал прислушиваться.
Кого занесло сюда?..
Он огляделся и, только выйдя из-за кустов, увидел, что провел весь день на краю проезжей дороги. Глубокие колеи черными полосами виднелись во мраке и уходили дальше…
Леший припал ухом к земле…
— Тройка, — прошептал он…
Бубенчики быстро приближались. Уже не нужно было его тонкого слуха, чтобы ясно различить топот лошадей.
Он бросился к кустам. Бросился так стремительно, что споткнулся о неподвижное тело девушки.
Взор его снова остановился на ней… Затихшая злоба готова была снова вырваться наружу, когда новая мысль молнией мелькнула в его всклокоченной голове…