Цикл "Малавита", другие романы и рассказы. Компиляция. Книги 1-8: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— На Руан, — сказал штурман, уткнувшись носом в карту.

Вся операция разрабатывалась в Нью-Йорке Мэттом и главами пяти семейств, которые, по такому случаю, слились в одну. За неимением прямых контактов с Францией, для подготовки прибытия карательного отряда пришлось действовать через Сицилию. Приказы отдавались из Катаньи, где местный руководитель ЛКН обратился к одному из их обществ, расположенных в Париже, в обязанности которого входило переправлять капиталы через Францию, Швейцарию, Италию и Соединенные Штаты. Подготовка приема включала встречу десятки в Руасси, их трансфер и предоставление арсенала, а именно: пятнадцать автоматических пистолетов и десять револьверов, шесть ручных пулеметов, двадцать гранат и один гранатомет. Им предоставили также шофера и англо-французского переводчика с опытом работы в условиях боевых действий. Дальше дело было за Мэттом и его людьми. Чтобы сохранить сплоченность во время выполнения задания и избежать нездоровой конкуренции, пресловутая награда в двадцать тысяч долларов была разделена на равные части: тот, кто прикончит Джованни Манцони, дополнительно получает только почет. Через несколько часов он станет одновременно и миллионером, и живой легендой. Мир будет восхищаться его поступком, потому что мир презирает раскаявшихся грешников. Что может быть хуже, чем предать брата? Виновному в таком преступлении Данте уготовил последний круг ада. Сегодня, 21 июня, один из них станет избранником и заработает себе место в пантеоне плохих парней. И еще много лет спустя, после его смерти, о нем будут рассказывать в книгах.

Красавица, обреченная на одиночество, — большего несчастья Бэль не могла и вообразить. Как запретить звезде сиять? Как не обращать дар небесный на службу другим? Тайну красоты все труднее было скрывать по мере того, как Бэль становилась женщиной. В конце концов она начинала думать, что красота ее могла сравниться только со средствами, брошенными на то, чтоб запретить ей получать от нее удовольствие. Как будто сам Бог вылепил такое совершенство с единственной целью сокрыть его от своих детей. Такое бессердечие было совершенно в духе Бога: требовать принести в жертву самое дорогое из того, что имеешь. Создать искушение и тут же, не останавливаясь, — грех. Прощать худших, казнить лучших. Бэль чувствовала, что страдает от Его тайного промысла и не понимает, к чему Он ведет.

Сидя на полу своей комнаты, прижав платок к глазам, она вспоминала всех этих подлиз, которые неиссякаемым потоком шли через их дом в Ньюарке, просили отца оказать милость, помочь родственнику или запугать конкурента. Смешней всего, что Бэль Манцони, его собственная дочь, никогда не просила его мизинцем пошевельнуть. Дали бы ей спокойно идти своей дорогой, и она бы достигла любых вершин. А теперь, сколько ни плачь, всех слез не хватит, чтобы заклясть эту горькую долю весталки. Лучше уж сразу смириться с уделом девственницы, замурованной заживо. И впервые в жизни она стала клясть отца и мать за то, что они родили дочь преступника.

Ну, все, хватит! — взбунтовалась она, вытирая распухшее от слез лицо; к чему брать на себя обет, который она не станет соблюдать? Самый изящный и, в конечном итоге, самый разумный выход — покончить со всем, и как можно скорее. Она бросилась к окну, выходящему в сад, посмотрела вниз и поняла, что, если спрыгнет с крыши, останется в живых, но будет калекой. Покончить — да, но наверняка, с размахом, пригласить как можно больше зрителей на жертвоприношение собственной жизни, получить, наконец, публику, которая уже не забудет, как выглядела девочка, ступившая в воздушную бездну, чтобы покончить с собой.

По зрелом размышлении она выбрала идеальный день для смерти: первый день лета, — весь город будет у ее ног на площади Либерасьон, что за реванш! Показаться на вершине башенки церкви и броситься в пустоту. Полет ангела. Ее раздробленное тело найдут у портала, несколько капель крови стекут изо рта и застынут на белоснежном платье, — изумительная картина. А кстати, почему церковь? К чему мешать сюда Бога? Что Он сделал, чтобы заслужить такой жертвы? Умереть в Его доме — значит, оказать Ему слишком много чести. Впрочем, Бога нет, приходится признать очевидное. Или же, Сам став жертвой закона Петера, Он достиг своего порога неполноценности относительно судьбы Бэль. Она закрыла глаза, мысленно представив себе площадь Либерасьон и окружающие ее здания, но ничто не казалось ей достаточно высоким. Разве что… колесо обозрения?

Конечно, большое колесо! Вот он, ее grand finale. И какой символ! Колесо, которое отныне будет крутиться без нее, — это гораздо шикарней, чем церковь. С облегчением она открыла шкаф, чтобы надеть платье Дианы с асимметричным подолом, холщовую косынку и белые туфельки. Она останется в памяти как мадонна-язычница, слишком красивая для такого уродливого мира. Ее фотографии напечатают в журналах, и миллионы людей, воображая ее смерть и додумывая детали, соткут легенду о Бэль. Как все романтические героини, она будет вдохновлять поэтов, которые будут слагать про нее песни, и другие девушки будут петь их из поколения в поколение. А когда-нибудь, наверно, снимут и фильм о жизни Бэль Блейк, большой голливудский фильм, над которым будут рыдать пять континентов. Нанеся на лицо немного тона и каплю теней под глазами, она с удовольствием воображала, как после фильма появятся культовые предметы, постеры с ее изображением, куклы «Бэль», — она станет новым кумиром грядущих времен.

В самый последний раз она всмотрелась в свое отражение в зеркале. Единственное, что ее огорчало, это то, что, покончив с собой, она не увидит, как ее тело год за годом отвергает законы старения. В тридцать лет к ее красоте наверняка прибавится элегантность, в сорок красота станет благороднее, в пятьдесят — расцветет зрелостью, Бэль сумела бы отразить все атаки времени. Как жаль, что не удастся продемонстрировать это всему человечеству. Она черкнула записку и оставила ее на краю письменного стола, там говорилось: Продолжайте без меня.

В соседней комнате Уоррен тоже готовился в большое путешествие. Запрет на выход из дома, наложенный Квинтильяни, заставил его сильно сократить сроки осуществления планов. В исходном сценарии он бы встал августовским утром и позавтракал, ничего не меняя в своих привычках, потом выдумал бы какой-нибудь предлог уйти пораньше и вернуться попозже, сгодилась бы прогулка на велосипедах с приятелями. Вместо чего на вокзале Шолона он сел бы в скорый поезд в 10.10 до Парижа. На два месяца раньше срока он собирался совершить побег из тюрьмы, охраняемой ФБР, — немедленно, и бегство продлится несколько лет, прежде чем он вернется к семье или выпишет родных к себе, как и подобает Крестному отцу, которым он станет.

Он взял свою записную книжку, чтобы пометить отдельные этапы, которые приведут его к этому. Через несколько минут он будет на вокзале и сядет в дополнительный поезд 14.51, прибытие в Париж на Монпарнасский вокзал. Оттуда он поедет на Лионский вокзал и попадет в Неаполитанский экспресс, где в спальном вагоне без проблем пересечет итальянскую границу в Домодоссола. В Неаполе он прямиком отправится в квартал Сан Грегорио, где назовет имя Чиро Лукчезе, главы ветви Каморры, обосновавшейся в Нью-Йорке. Без всякой просьбы с его стороны ему организуют встречу с Дженнаро Эспозито, саро всего региона, того, кто невидим, но тенью своей накрывает весь Неаполь. И там он представится сыном Джованни Манцони, предателя.

Потрясенный Дженнаро спросит у него, почему же сын самого знаменитого раскаявшегося гангстера мира пришел и бросился в пасть волку… Уоррен напомнит ему об огромном долге Чиро Лукчезе его отцу, развалившему дело ФБР, которое должно было вывести Чиро из игры лет на сто. Теперь он, сын предателя, дает Лукчезе шанс рассчитаться с этим проклятым долгом, устроив, через Неаполь, его нелегальную переправку в Нью-Йорк. Лукчезе будет вынужден подчиниться и сделать все как надо, и Уоррен несколько дней спустя высадится в Нью-Йоркском порту, как когда-то, в том же возрасте, высадился его прадед. И тут все начнется заново. Ему придется завоевать свое место, заново отстроить империю и смыть позор с имени Манцони. Зачем нужны сыновья, как не для того, чтобы исправлять ошибки отцов?

Во время странствия к родной земле ему придется вести себя как можно незаметней, двигаться мелкими перебежками, говорить в некоторые моменты по-английски, в некоторые — по-французски, походить на юного туриста, который едет к родителям, знать наизусть названия городов, через которые он будет проезжать, и названия городов по соседству, уметь наврать про свой маршрут, если вдруг ему зададут вопросы. Он засунул к себе в куртку несколько карт и кучу туристической документации, найденной по интернету, так, чтобы инсценировать несколько историй, если столкнется с властями. Потом он сложил в пластиковую сумочку туалетные принадлежности: он не хочет походить на бродягу, чистота должна стать для него приоритетом. Надо мыться и спать как можно чаще, чтобы сохранить свежий и отдохнувший вид. Деньги? Их у него было сколько угодно: плата за услуги, оказанные товарищам по школе, которые обращались к нему по тому или иному вопросу, — потому что за все однажды приходится платить — иногда встречной любезностью, а чаще всего — расхожей монетой. Деньги понадобятся на взятки, на новую одежду, на ночевку в отеле, если придется; на то, чтобы прилично питаться, угощать выпивкой того, кто может оказаться полезным, давать на чай. Он выключил компьютер, похлопал по корпусу ладонью, словно прощаясь со старым другом, и вышел из комнаты. Первый этап предстоял довольно сложный: незаметно выйти в сад, обогнуть веранду, дойдя до сарая с инструментами, пролезть между двумя листами толя, выломать кусок ограды и пролезть в дыру, попасть к соседу, перелезть через его забор и выйти на дорогу к вокзалу. С этого момента его можно считать человеком вне закона. Вскоре выяснится, достанет ли у него на это силенок.

В коридоре он столкнулся нос к носу с сестрой, которая, как и он, пробиралась на первый этаж. План Бэль, не менее замысловатый, заключался в том, чтобы выбраться в сад через подвальное окно котельной, вскарабкаться на кучу дров у смежной с соседом стены и попасть прямо к соседу, а потом выйти от него как ни в чем не бывало. Слишком взволнованная, она не заметила заговорщицкого вида брата, да и он не разгадал странной торжественности на лице сестры.

— Ты куда? — спросил он первым.

— Никуда, а ты?

Уоррен больше не увидит Бэль долгие годы. Однажды он приедет за ней, и поднесет ей на блюдечке Голливуд, и положит мир к ее ногам. Он сжал челюсти, борясь со слезами. Бэль обняла его, навсегда оставляя в его памяти образ любящей сестры. И он, с бьющимся сердцем, обнял ее с такой нежностью, какой еще никогда ни к кому не испытывал.

— Я правда люблю тебя, Бэль.

— Знай, я всегда буду гордиться тобой, и, где бы ты ни был, помни об этом.

И они снова обнялись.

На первом этаже, запертый на веранде, Фред был бесконечно далек от того, чтобы вообразить это извержение братских чувств. У него случился провал в памяти, и он завис в середине главы описания обрядов посвящения в добровольное общество — Onorevole societa. Прежде, чем стать бандитом, признанным и почитаемым собратьями, соискатель приглашался на церемонию, процедура которой ни на йоту не менялась за многие века. Ему кололи указательный палец иголкой, так, чтоб появилась капля крови, давали ему в руки изображение Пресвятой Девы, поджигали и просили его повторить по-итальянски: «Клянусь, что если я нарушу эту клятву, то пусть я сгорю, как этот образ, и…» Фред не помнил продолжения, а ведь сколько раз он слыхал эту клятву, с тех пор как сам дал ее тридцать лет назад? Как же там дальше? «Пусть я сгорю, как этот образ, и…» — что, черт побери? Что-то же там было дальше… Ничто не могло объяснить эту забывчивость, столь досадную, в самом разгаре литературного вдохновения. Ничто, кроме этой картины: он сам горит, как эта икона.

Он несколько раз проорал имя жены и принялся искать ее по всему дому. Не увидев Магги на диване, который она уже несколько дней не покидала, он ощутил какое-то странное предчувствие и обшарил все комнаты одну за другой, в том числе комнаты второго этажа, где он наткнулся на детей, даже не заметив, что они стоят, обнявшись, со слезами на глазах.

— Матери никто не видел?

Они покачали головами и увидели, как он спустился в котельную, обошел спящую собаку и снова поднялся в гостиную.

— МА-АГГИ-И-И!!!

Неужели она нарушила приказ Квинтильяни? Немыслимо. Она скорее умрет, чем навлечет новые наказания. Тогда что же?

Какое-то объяснение должно было найтись, — возможно, самое худшее.

Меньше чем в двух километрах от Шолона микроавтобус въехал в Бофорский лес и остановился на берегу Авра. Люди вышли, потягиваясь и разминая ноги, молчаливые, словно они только что познакомились, собранные. Шофер шумно перевел дух и двинулся к берегу речки писать. Штурман и по совместительству переводчик вытащил большие пластиковые пакеты с новой одеждой, которые он поставил на землю, пусть члены отряда выбирают. Мэтт дал строгие указания насчет одежды: они должны походить на американцев, которые тысячами посещают этот район с 1945 года. Походить на американца — для кого-то дело нехитрое, а для тех, кто издавна копировал внешность кинематографических гангстеров, — задача повышенной сложности.

Самые молодые были способны по десять раз пересматривать один и тот же фильм, чтобы узнать марку пиджака или ботинок. И если большинство, пройдя обряд посвящения, расставались с этим боевым нарядом, то к другим он прирастал как вторая кожа. И не оспаривая приказа «походить на американцев», они не знали, как его трактовать. Что это в точности означает? Стараться выглядеть, как чурбан? Как можно больше походить на черт-те что? Привлекать к себе внимание? Не привлекать? Надо ли одеться как подросток, как техасский деревенщина или как нью-йоркский бомж? Сколько разных американцев!..

Пиджаки от знаменитых модельеров, брюки, сшитые на заказ, и шелковые рубашки постепенно снимались, и им на смену являлись майки, бермуды, рубашки без пуговиц и с короткими рукавами, с мягким воротничком, вещи бесформенные, свободные, ткани — синтетические, яркие рисунки, каскетки. Ничего, они еще свое наверстают, получат по два миллиона долларов и купят себе что вздумается в магазинах на Мэдисон и Пятой авеню. Подавая пример, Мэтт взял одежду первым и надел светлые брюки с защипами у талии, красную майку и бежевую жилетку. Грег Санфеличе остановил свой выбор на застиранных джинсах и майке с гербом университета Колорадо. Ги Барбер натянул черные джинсы, тесно сидящие на бедрах, с трудом засунул туда все свое мужское хозяйство и взял хлопчатую синюю рубашку с широким воротом. Остальная команда сгрудилась у мешков. Джулио Гузман не смог не откомментировать в краткой форме каждого из своих коллег:

— Джерри, обалдеть, как ты похож на американца!