Дневники 1913-1919: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

3 ноября. Вторник. В профессорской Академии продолжение вчерашних оживленных разговоров. Из Академии я приехал на заседание нашего факультета, где произошли два бурных столкновения: во 1-х, по поводу заявления М. М. Покровского, жаловавшегося на стипендиальную комиссию, обидевшую будто бы некоего студента Раппепорта классика и не давшую ему лучшей (педагогической) стипендии. Эта ламентация продолжалась 1/2 часа. Т. к. я член обвиняемой комиссии, то принял горячее участие в бое и защищал единственный правильный порядок распределения стипендий – конкурсный. Я указал на пример такого порядка при приеме слушательниц на Высшие женские курсы. Если мы будем еще припутывать к этому рекомендации профессоров – не будет никакого порядка в распределении и это вызовет нарекания со стороны студентов. Раппепорт имеет всего 13 отметок, тогда как другие его товарищи, получившие лучшие стипендии, имеют 29 отметок. Я указал далее, что заявление Покровского несвоевременно, т. к. комиссия своевременно докладывала факультету, факультет не возражал и все распределение утверждено попечителем. Декан [А. А. Грушка] извинился в своем промахе, что допустил обсуждение этого дела, и снял его с очереди. Вторая стычка была с М. Н. Сперанским, затянувшим представление отзыва о книге Шамбинаго более чем на год, тогда как по трем циркулярам министра, крайне категорическим и, надо сказать, вполне справедливым, отзывы о диссертациях должны представляться в шестимесячный срок. Сперанский начал юлить, ссылаясь на соглашение с С. К. Шамбинаго. Я выразил удивление, как можно распоряжения министра, акты публичного права, уничтожать частными сделками. Декан объявил, что поставит отзыв о Шамбинаго на повестку следующего заседания. Сперанский стал говорить, что он один профессор по своей кафедре, что он перегружен занятиями, что он поэтому отзыва представить через две недели не сможет. (Это после 2-х лет, как он держит в руках книгу Шамбинаго! в двух ее редакциях.) Декан поставил вопрос на баллотировку. Наши «левые», давая ответы при баллотировке (открытой), лукавили с разными «если» и «с одной стороны нельзя не» и т. д., но дело было слишком очевидно, и вопрос решен огромным большинством. Сперанский стал говорить, что пусть лучше его уволят от составления отзыва! М. К. Любавский совершенно его ошельмовал, сказав, что как ректор может дать ему отпуск на 8 дней, если он действительно перегружен занятиями. Надо только подать прошение. Это Сперанский и согласился сделать.

4 ноября. Среда. Удосужился несколько заняться биографией Петра, которая совсем за последнее время не двигалась. Преподавательство мешает научной работе, а научная работа отвлекает внимание от преподавания: вот тягость профессорства. В просеминарии плохие рефераты. Вечером у меня В. А. Михайловский, С. Конст. Богоявленский и Д. Н. Егоров; разговор с ним, нельзя ли подействовать на Герье с целью возрождения Исторического общества146. Накопилось не мало молодых историков: приват-доцентов, оставленных при Университете, молодых преподавателей истории, окончивших В. Ж. К. девиц – и нет места, где бы они могли развивать научную деятельность, и им приходится искать приюта в Исторической комиссии147, в каком-то отделении Чупровского общества148 и т. п. Егоров сочувственно отнесся к моей мысли.

5 ноября. Четверг. Отнес Елагину последнюю корректуру П-й части учебника. В Университете семинарий с очень дельным докладом студента Леонова «Первые занятия Петра Великого». Вечером у меня Саничка Карцев в военной форме, уполномоченный одного из санитарных отрядов. Рассказы о его пребывании в армии.

6 ноября. Пятница. Утром по приглашению И. К. Линдемана, инспектора 11-й гимназии, был в этой гимназии на уроке Линдемана по истории. Он звал меня, чтобы посмотреть, как ученики V класса справляются с моим учебником. Представил меня директору, почтенному старцу с немецким акцентом, Гобзе, бывшему раньше долгое время директором 1-ой гимназии. Мы разговорились с ним о В. П. Басове, с которым Гобза служил в Смоленске. Затем мы с Линдеманом пошли на урок. Гимназия помещается в наемном доме; помещение тесно и в высшей степени неудобно. Нет совсем залы, куда бы гимназисты могли уходить из классов во время перемен. Коридор узкий, учительская в низеньких антресолях. Мы считали 5-ю гимназию тесной, но та просто дворец перед 11-й. Войдя в класс, Линдеман представил меня ученикам, и когда они сели, вызвал одного из них и в течение получаса вел с ним очень живую беседу, начав ее с урока о княжеской дружине. Мальчик отвечал бойко и на большую часть вопросов верно. Остальные поглядывали на меня с благодушными выражениями лиц. По временам Линдеман спрашивал то того, то другого из сидящих, а иногда обращался с вопросом ко всему классу. Все время поддерживалось внимание и бодрое настроение, никто не дремал. В заключение он предложил мне спросить ученика, с которым он вел беседу, и тот очень удачно ответил на мой вопрос о князе Святославе в Болгарии. Урок кончился рассказом учителя о запустении Киевской Руси, но эта часть была слабее. Осталось уже слишком мало времени, и преподаватель принужден был рассказ скомкать. Уходя, я спросил класс, не трудно ли им учиться по моей книжке, на что они отвечали, что очень легко, тем более что в V классе они проходят курс IV класса. Урок этот доставил мне большое удовольствие, и я очень благодарил Линдемана. Был на В. Ж. К. на семинарии. Там целое общество профессоров. Вечером у нас Рахмановы.

7 ноября. Суббота. Читал в Университете о присоединении Финляндии149 и о войне 1812 г. На все на это слишком мало времени, а можно бы сделать только из этих двух тем целые курсы. Вообще, следовало бы каждый год приготовлять что-нибудь совершенно новое для чтения, а прочитанное печатать. Это было бы идеально. Увы – если бы можно было преподавать только в одном Университете. После лекции беседа с И. И. Ивановым о нашей внешней политике XIX в., а затем заседание Совета, на котором М. К. Любавский докладывал о своей поездке в Петроград по делу о топливе. Ему там было во всем отказано. Гензель – помощник П. И. Новгородцева по заведованию топливом150 – в дополнение изобразил печальную картину: в лесах дрова есть, но нельзя их оттуда вывезти, т. к. нельзя кормить лошадей – весь овес реквизирован. В Донецком бассейне избыток каменного угля, но он оттуда не вывозится, т. к. нет вагонов. Есть и злоупотребления. Слушая эти речи, проф. Розанов сказал, что ему становится холодно. Впрочем, температура зала, нагретая присутствием 51 человека, не превышала 12°. Но все же все это как-нибудь в конце концов «образуется».

Бывают отчаянные положения, кажется, вот уже совсем безвыходные, и, смотришь, человек из них все-таки как-то выпутывается. Так и с Университетом. Куплены уже 6 лошадей, и Университет сам будет возить дрова со станций. Вечером дома, чувствовалась усталость.

8 ноября. Воскресенье. Утром занялся несколько биографией Петра, но успел написать немного. Пришел А. П. Басистов и принес нам с Миней по пирогу, подумав, что мы именинники. Он у нас завтракал и рассказывал подробности о заседании у попечителя по поводу реквизиции учебных заведений и о резкой речи Иванцова151. После его ухода я опять работал над биографией. Затем гулял и занес Яковлеву два своих курса и третью часть учебника152. Вечером у нас Богословские. Миня воевал со «своей мамой» из-за подаренного ему А. П. Басистовым пирога. Холь сообщил известие, впрочем, неизвестно откуда взятое, о том, что будто бы Румыния не пропускает наших войск.

9 ноября. Понедельник. Пишу в гостинице в 11 час. вечера после плохо прочтенных лекций и работы над «Выходами царей»153 для биографии Петра и чтения Барсукова о жизни Строева154. Дивная погода, белый снег, лунная ночь и тихо. Я плохо читаю, между прочим, и потому, что читаю два разных курса и веду четыре разных семинария, а мысль всецело направлена на «Биографию». Внимание рассеивается. Так разбрасываться нельзя!

10 ноября. Вторник. Читал утром лекцию о Галицкой земле, и несколько лучше. В профессорской обсуждалось известие о победе сербов155, но главный интерес в этой среде теперь, кто будет Киевским митрополитом на место только что скончавшегося Флавиана. И в самом деле, передвижка епископов, открывающаяся со смертью митрополита, может, и очень серьезно, задеть Академию, если будет перемена и на московской кафедре. Приехав в Москву, шел домой пешком по линии бульваров. Вечером у нас Маргарита с мужем – теперь уже подпоручиком – и много рассказов о войне. Ко мне заходил Фортунатов по поводу программы его экзамена.

11 ноября. Среда. Удалось утром поработать над Петром – редкий случай за последнее время. Должен был ехать на совет Академии, но послал письмо, что не буду. Вечером после семинария дома, а затем ради великолепной погоды – большая прогулка. Получены книжки «Старых годов» и «Русской старины»156.

12 ноября. Четверг. Утро опять удалось посвятить Петру, и никто не мешал. Днем с четвертого часу у нас – идеал женственности Л. С. Живаго с Таней. Рассказывала о своей поездке в августе в Гомель через Брянск. Вечер за чтением Д. Цветаева. В газетах – трамвайная катастрофа на Трубной площади.

13 ноября. Пятница. До 2 час. дня читал «Дворцовые разряды»157, совсем как бы перенесясь в жизнь XVII столетия. Был очень оживленный семинарий на Высших женских курсах, где разбираем дворянские наказы. Вечер опять за «Дворцовыми разрядами».

14 ноября. Суббота. Все утро за «Дворцовыми разрядами» с редкой интенсивностью. Приходил, впрочем, Марков, кончивший Духовную академию и издавший переписку Победоносцева с Субботиным в Чтениях ОИДР158. Это издание он представил в Академию в качестве магистерской диссертации. Если бы дело шло о степени магистра для Победоносцева или Субботина – другое бы дело! Но работа Маркова выразилась только в комментариях исключительно справочного характера. Я говорил Громогласову и Покровскому, чтобы посоветовали ему взять диссертацию обратно, что кто-то из них, видимо, и сделал. Нас это избавляет от неприятнейшей обязанности писать отрицательный отзыв и отвергать книгу. После завтрака я завел Миню в мастерскую Россолимо и отправился в Университет на заседание стипендиальной комиссии с Челпановым, М. Н. Розановым и Софинским. Распределяли так называемые «стипендиальные пособия» студентам, по 50, 30, 20 и 15 рублей единовременно. Что это за деньги теперь, когда пара калош стоит 4 р. 50 к.! Из Комиссии я снова зашел за Миней, и мы к величайшей его радости отправились в писчебумажный магазин Аралова заказать штемпель с нашим именем, отчеством и фамилией. Туда и обратно до дому шли пешком. Вечер за книгой Покровского М. Н. «Очерк истории русской культуры» – где много остроумия, знания, легкомыслия и марксистского схематизма.

15 ноября. Воскресенье. Весь день, не выходя, за «Дворцовыми разрядами», которые кончил. Вечер у Богоявленских, куда отправился пешком. Сильный мороз и ветер.

16 ноября. Понедельник. Поездка к Троице на лекции. Сегодня великолепная, тихая, ясная, морозная погода. 2 академических часа в Академии состоят из 70', и для этого надо было затратить 31/2 часа в вагоне да 11/2 ч. в трамвае. Впрочем, на обратном пути сесть на трамвай не удалось, т. к. в них была какая-то задержка, и всю дорогу от вокзала до дома я прошел пешком, наслаждаясь морозным воздухом. Вечером намеревался идти в заседание Юридического общества159 на доклад П. И. Беляева о крестьянском прикреплении160, но все же от путешествия почувствовал значительную, хотя, впрочем, и приятную усталость, и остался дома за чтением книги Покровского. История культуры распластывается в ней по заранее заготовленным шаблонам, весьма банальным.

17 ноября. Вторник. Длинное заседание факультета. М. Н. Сперанский читал около часу свой отзыв о книге Шамбинаго, написанный туманно, расплывчато и водянисто, с неоднократными утомительными повторениями, однако содержавший указания [не только] на отрицательные стороны книги, чего мы ожидали, но и на положительные, и последних было немало. От заключения, т. е. заслуживает ли книга быть допущенной, он странным и глупым образом воздержался. Второй отзыв приват-доцента Орлова также продолжался более 50 минут, но был составлен ясно, конкретно и дельно и хорошо прочтен. Затем началось обсуждение. М. Н. Розанов обратил внимание на положительные части отзыва Сперанского и указал, что противоречия между отзывами нет. Далее я говорил о трех различных элементах книги: разборе текстов песен, исторических комментариев и гипотез. Третьим выступил Брандт, передавший свои впечатления от книги весьма благоприятные и сообщивший отзывы В. Ф. Миллера. Готье сказал два слова об отличии второй редакции книги от первой, заключающемся в умножении подстрочных примечаний. Любавский очень тонко и дипломатично перекинул Сперанскому золотой мост, сказав, что М. Н. [Сперанский], конечно, воздержался от решительного заключения из сознания лежащей на нем ответственности и из уважения к факультету. По мере всех этих речей Сперанский, сидевший вначале нахмурившись, стал все более расцветать, пришел в благодушное настроение и казался уже самым расположенным к Шамбинаго другом. Так все кончилось с этой книгой благополучно. Разумеется, что, если бы Сперанский встретил в ком-либо поддержку, он наклонился бы в отрицательную сторону своего отзыва. Вот удобство таких отзывов и за, и против без определенного решения. В том же заседании выбрали секретарем факультета С. И. Соболевского, причем шестеро наших левых положили ему черные шары, при 13 белых. Домой я пришел в 8 часу, утомленный. Была мысль о том, как ввиду этого утомления провести вечер, как вдруг позвонил по телефону Д. Н. Егоров и пришел к нам. Он что-то раздраженный и озлобленный и в глубине души, я все более ясно это замечаю, тоскующий по Университету – единственному учреждению, где его талант действительно мог бы быть приложен с пользою.

18 ноября. Среда. Работал над Петром. После завтрака отправился подписаться на новый военный заем161, удачно попал в Сберегательную кассу, когда было уже немного публики, и подписался на 2000 рублей. Капля в общем море, но ведь и море составляется из капель. Таким образом, всего моих денег в военных займах 5000 рублей. Это единственное, чем я непосредственно участвую в войне, памятуя завет Петра Великого: «Денег, как возможно, собирать, понеже деньги суть артериею войны»162.

Из кассы возвращался бульварами – дивная немного морозная тихая погода. Заходил за Миней к Россолимо. Вечер дома за книгой Покровского.

19 ноября. Четверг. 4 реферата в семинарии отняли все утро. Студенты мои начинают входить во вкус исследований о Петре, и поэтому были оживленные дебаты. Зайдя домой из Университета и пообедав, пошел на В. Ж. К. на заседание факультета, чтобы содействовать делу выражения благодарности В. И. Герье за его пожертвование капитала на премии163, которое и проводил по мере сил, настояв, чтобы благодарность была выражена вскоре же, не дожидаясь официальной бумаги из Городской управы и через депутацию. Читал превосходный отчет о занятиях М. А. Голубцовой (во время заседания). Ожидание директором Курсов [С. А. Чаплыгиным] официальной бумаги с уведомлением о пожертвовании, когда директор, как гласный Думы, был в заседании и даже говорил там по поводу этого дара – не то же ли это самое, как отказ одного генерала принять заявление о снарядах, очень выгодное для казны, потому только, что на заявлении не было требуемой гербовой марки? Та же бюрократия.

20 ноября. Пятница. Семинарий на Курсах и беседа с А. Н. Савиным о возможности возрождения Исторического общества, к чему он относится не сочувственно, высказывая ту мысль, что всеобщая история – область слишком обширная, что здесь не сойдется и двух специалистов по одному и тому же вопросу, которым было бы интересно обменяться взглядами. С Курсов заходил в писчебумажный магазин Аралова за заказанной печатью для Мини, но она еще не готова. Дома по этому случаю большая грусть. Вечер за книгой Покровского, где все оригинальное и индивидуальное: люди, события и идеи – стерто и показываются только одноцветные, одинаковые для всех времен и народов классовые шаблоны. Большой разговор с Л[изой] о психологии детей, по поводу того, нужно ли принуждать Миню читать, когда ему это не хочется, и нужно ли настаивать на таком принуждении. Я против раннего обучения. Главное для ребенка – здоровье, свежий воздух, движение и бодрое настроение. Все то, на усвоение чего в пятилетнем возрасте нужно шесть месяцев, в восьмилетнем усвоится в два и без всяких затруднений. Что может быть печальнее этих шестилетних ребят, сидящих за книжками и тетрадями, с бледными личиками и с испорченными нервами! С началом правильного ученья ребенок попадает в рамки расписания, и эта жизнь по расписанию продолжается потом до гробовой доски, так к чему сокращать свободу золотого детства! Ее не вернешь никогда впоследствии! Одна из прелестей детства – незнание, и что может быть противнее пятилетних профессоров, поражающих обширностью своих ни к чему не нужных знаний и чахлым видом. Учиться надо начинать серьезно, относиться к ученью как к делу, а не как к игре и забаве, и поэтому следует начинать учиться как можно позже.

21 ноября. Суббота. На открытии нового великолепного читального зала в Румянцевском музее164. Зал вместимостью на 450 человек. Вечер у Холей с Шестаковыми.

22 ноября. Воскресенье. Годовщина обоих моих диспутов 22 ноября 1902 г. и 22 ноября 1909 г.165 У нас завтракали супруги Живаго. Обедал я у Г. К. Рахманова в обществе Любавского, Кизеветтера, П. И. Новгородцева, Н. И. Романова, Лейста, С. И. Чижова. Разговор благодаря присутствию Новгородцева вертелся вокруг топлива. Кизеветтер рассказал, что Новгородцев, недавно говоря с кафедры в Коммерческом институте166 о трехчленной формуле Гегеля, сказал «трехполенная» формула Гегеля. Новгородцев отрицал это.

23 ноября. Понедельник. В Академии. Сильнейший ветер помешал прогуляться на чистом воздухе, и я весь длинный вечер в гостинице за книгами. Читал, между прочим, статью М. М. Ковалевского о шеллингианстве и гегельянстве у нас в 30-х и 40-х годах в «Вестнике Европы»167. Статья составлена, видимо, без всякого участия пера, а только при помощи ножниц и клея – вся из выдержек из переписки и чужих слов, плохо подобранных.

24 ноября. Вторник. В профессорской Академии оживленные толки по поводу принесенных «Русским словом» вестей о перемещениях в высшей церковной иерархии. Митрополит Петроградский Владимир назначен митрополитом Киевским, и случай этот небывалый – Владимир первый, кто таким образом занимает три кафедры: Московскую, Петроградскую и Киевскую168. В Академии выражается как будто недовольство, насколько оно может там выражаться, что так «швыряют» митрополитами; но не сами ли эти иерархи своим низкопоклонством и угодливостью довели себя до такого положения, когда обер-прокурор может ими швырять? Когда Синоду предложили поставить в епископы Варнаву, безграмотного человека, почему же Синод, считая его неспособным занимать епископское место, все-таки поставил его и не нашел в себе мужества выступить с возражением? Пришлось бы пострадать, но почему же забыли о митрополите Филиппе? Вступили в сделку с совестью, поэтому и покатились по наклонной плоскости и теперь пожинают плоды. Иерархи о церкви менее всего думают, главною пружиной их деятельности является личное честолюбие: повышения, награды, доходы и т. п. Нечего и протестовать в таком случае. Сделались чиновниками, так и подвергайтесь всем неудобствам чиновничьей судьбы, между прочим и перемещениям.

25 ноября. Среда. На просеминарии от 4 до 61/2 вечера, а затем в заседании Общества истории и древностей российских. Янчук сделал очень интересный доклад о знаменитом екатерининском архитекторе Баженове. Но доклад был слишком длинен; автор читал его ровно два часа. Я был особенно утомлен, потому что был голоден. После заседания зашли ужинать в ресторан «Россич»: Белокуров, В. И. и К. В. Покровские, Рождественский, Долгов, Писаревский и я. Писаревский сидит без денег, а ему надо ехать к месту назначения, т. е. в Ростов-на-Дону, читать там лекции в Варшавском университете169. Вечный бурш! К 12 часам ночи приехал М. К. Любавский. Разошлись в 1 час.

26 ноября. Четверг. Все утро был занят чтением выдающейся работы студента Штрауха о стрелецком бунте 1682 г.170, очень большой по объему. Она и была предметом семинария сегодня. С семинария я намеревался пойти на чтение французских профессоров; но по настоянию Егорова отправился на В. Ж. К. на заседание советской комиссии171 все по тому же делу о благодарности В. И. Герье за его пожертвование Курсам. Так как историко-философский факультет уже принял решение поднести адрес В. И. Герье, то директор [С. А. Чаплыгин] попал в неловкое положение: факультет будет благодарить, а Совет нет. Для улаживания этого дела и созвана была комиссия с приглашением в нее лиц, избранных историко-философским факультетом для поднесения адреса. Директор, открыв заседание, объявил, что советская комиссия в заседании 24 октября постановила не выражать благодарности, до получения официальной бумаги из Думы. Об этом постановлении наш факультет, кстати сказать, ничего не знал, и Хвостов принес повинную в том, что не осведомил об этом факультет, так как позабыл о постановлении комиссии. Произошел горячий обмен мнений. Противником немедленного принесения благодарности оказались Давыдовский и нелепый М. Н. Шатерников, мне ставший неприятным с истории 1911 г., когда «выходили» из Университета профессора и приват-доценты172. Я с одинаковым уважением отношусь и к ушедшим, и к оставшимся. Раз решали уйти, то и надо было или уйти, или оставаться. Оказалось, однако, несколько экземпляров, которые сумели в одно и то же время и уйти, и остаться, получив овации с ушедшими и сохранив выгоды с оставшимися. Шатерников ушел как приват-доцент, и был восхвален газетами и почтен адресами, – и остался как ассистент, получив возможность доканчивать свои работы в лаборатории. С тех пор он стал мне противен, и в прениях в комиссии я не удержался по его адресу от резких нот. Говорил резко и против формалистики и официальной бумаги. Директор обещал уладить дело, созвав в скорейшем времени совет, а для удовлетворения бюрократического вкуса Шатерникова достать, по крайней мере, копию с журнала заседания Думы. О прогрессивные головы – в душе своей вы еще более бюрократы, чем вся наша бюрократия, на которую вы так нападаете!

27 ноября. Пятница. Начал читать сочинение «Вопрос о происхождении крестьянской общины в исторической литературе», представленное под девизом «Les documents ne peurent jamais fournir que des fragments etc.» (Seignobos)[25] на соискание премии Володи Павлова173. Обширная и, кажется, дельная работа. Был на В. Ж. К., где у меня семинарий. В профессорской оживленный разговор по поводу вчерашнего заседания советской комиссии. Сторожев сначала выражал чувства негодования по поводу того пути, которым Герье направил свой дар, т. е. через город, но под натиском возражений М. Н. Розанова тотчас же сдался и согласился, что благодарить, конечно, надо, и чем скорее, тем лучше. С Курсов я отправился в Леонтьевский переулок в писчебумажный магазин Мине за «печаточкой», о которой не переставал думать всю неделю. Радость необычайная, когда он ее получил. Милый мой Каплюшечка, если будешь когда-нибудь читать эти строки, вспомни, как я любил тебя! Вечер весь опять за сочинением.

28 ноября. Суббота. Лекции в Университете о мистицизме Александра и прочее. Вечером от 7 ч. до 12 государственный экзамен на Курсах. Я спросил человек 16 – и по большей части ответы были очень неважные: неточные и неясные. Иногда заметно было отсутствие самых элементарных сведений. Объясняя это пренебрежением к такого рода сведениям в «высшей школе», как сказала М. К. Любавскому одна из курсисток, я задавал вопросы теоретического характера, но и на них получал ответы мало удовлетворительные. Вернулся домой пешком в первом часу ночи.

За последние дни вести с Балканского полуострова крайне плохи. Сербии более не существует¹⁷⁴, французы с англичанами отступили под натиском болгар¹⁷⁵, греческий король Константин в беседе с представителями английских газет упрекал союзников в отсутствии плана и системы, и, по-видимому, это и действительно так. Дело дрянь. Может быть, союзникам и совсем придется уходить с Балканского полуострова, а у немцев уже прямое сообщение с Константинополем¹⁷⁶. Опять появляется такое же подавленное чувство, как летом при наших поражениях.

29 ноября. Воскресенье. Продолжал утром и после завтрака чтение конкурсного сочинения, написанного плохим почерком и без пагинации. За завтраком Миня расшалился и несколько вышел из себя. Но затем, будучи предоставлен самому себе в своей комнате, пришел кротко просить прощения и получил обратно взятую у него «печаточку». Все тотчас же было, конечно, забыто. В 3 ч. пришли Холь с Мишей и пили у нас чай. Рассказы о беженцах, среди которых немало и жулья, и всякого рода проходимцев. Вечером у нас В. А. Михайловский, все более пессимистически настроенный и ноющий, Богоявленские, Егоровы и Готье. Дм. Ник. Егоров все ждет какой-то Варфоломеевской ночи, со стороны правых. О ней будто бы и совещаются на их съездах. Готье рассказывал о стремлении возродить падающее Археологическое общество177, ради чего, между прочим, мы с Егоровым избираемся туда членами. Я опять поднимал речь о возрождении Исторического общества.

[25] Шарль Сеньобос «Документы всегда приводят только фрагменты» (франц.).