Военный и промышленный шпионаж. Двенадцать лет службы в разведке: читать начало книги онлайн

Уже в начале августа в Лемберге и Кракове приступили к формированию польских легионов. Вопросы их экипировки и вооружения взяло на себя министерство обороны Австро-Венгрии, а все остальное было возложено на разведывательное управление армейского Верховного командования. Выполняя поставленную перед ним задачу, полковник фон Хранилович-Шветассин при тесном взаимодействии с созданным 16 августа Польским Верховным национальным комитетом энергично взялся за дело. Однако этот предмет постоянных забот не приносил ему большой радости, ведь создание более-менее боеспособной воинской части требует массу усилий, вызывая, с одной стороны, большое раздражение и разочарование, а с другой — много политиканства и чудачеств. К тому же польский, а позднее и украинский легион сражались не очень храбро, а расчеты на большой приток людей из русской Польши и на всеобщее восстание в ней себя не оправдали.

Ожидания и надежды на то, что польские легионеры составят хорошее подспорье в разведывательной деятельности, тоже не сбылись. Более того, у нас возникли опасения, что среди многих добровольцев, изъявивших в Швейцарии, Голландии и Дании желание записаться в легион, было немало русских агентов.

Так, например, в середине мая 1915 года один портной встретил в ресторане некоего офицера, которому незадолго до этого пришивал знаки различия гауптмана. Его поведение бросилось портному в глаза как недостойное офицерского звания, и он попросил вмешаться настоящего гауптмана, которому этот ротмистр-легионер Георг Михаил фон Вишнярский тоже показался подозрительным. Его задержали для выяснения личности. Тогда задержанный попросил разрешения пойти в туалет и там застрелился.

В дальнейшем в ходе обыска в канализационной трубе туалета обнаружились четырнадцать ассигнаций по тысяче крон и бумажные рубли, а на квартире — компрометирующие бумаги и документы, практикуемые в русской разведке. Перед тем как совершить самоубийство, ротмистр признался, что на самом деле его зовут Михаил Корн. Он был родом из Галиции, действительно являлся офицером при разведывательном пункте гауптмана Яворовского из состава недавно распущенного легиона и на самом деле состоял на службе русской охранки! В связи с этим надо признать, что, поскольку многие легионеры служили под псевдонимами, выявление среди них шпионов было делом чрезвычайно трудным.

Весьма порадовал нас визит в «Эвиденцбюро» руководителя кайзеровского и королевского музея торговли министерского советника доктора Карминского, который любезно предложил свои услуги и уже 12 августа начал составлять весьма ценные экономические обзоры Царства Польского[111], Подолии[112] и Волыни[113]. Других подобных предложений по оказанию помощи разведслужбе со стороны гражданских учреждений я не помню.

С немецкой разведкой согласно достигнутым еще в мирное время договоренностям сразу же был установлен тесный контакт, и гауптмана фон Флейшмана прикомандировали к отделу IIIb[114] в Берлине. Этот отдел вновь возглавил знакомый нам полковник Брозе, поскольку майора Николаи назначили в штаб Главного командования германской армии.

В свою очередь, немцы в качестве офицера связи направили к нам гауптмана Хассе, которого потом прикомандировали к разведывательному управлению армейского Верховного командования. На его место в Вене был назначен младший чиновник службы снабжения Вильгельм Прейслер, который еще до войны оказывал «Эвиденцбюро» весьма важные услуги в качестве банковского служащего.

Затем наш гауптман фон Флейшман был направлен в штаб германского командования «Восток», а в январе 1915 года немецкого гауптмана Хассе сменил гауптман барон фон Роткирш, на место которого, в свою очередь, назначили гауптмана Флека, остававшегося при разведывательном управлении австро-венгерского армейского Верховного командования до конца войны.

Активные мероприятия контрразведывательного характера были развернуты сразу же с начала мобилизации. Еще с 1912 года в Австро-Венгрии велась регистрация всех лиц, подозревавшихся в шпионаже или во враждебных антигосударственных действиях. Теперь их арестовывали, интернировали или ограничивали в месте проживания. Всех иностранцев из враждебных к нам государств надлежало проверить, чтобы помешать выехать военнообязанным, за исключением военврачей.

В числе таких лиц был также начальник сербского Генерального штаба воевода Путник, которого начало войны застало на курорте Бад-Глайхенберг. Сначала его арестовали, но по приказу императора освободили. Все прочие иностранцы из Австро-Венгрии могли выехать, но им запрещалось пересекать районы сосредоточения или расположения войск. Был задержан только ряд богатых и знатных русских для обмена их на задержанных в России австрийцев.

Полиция и жандармерия, несмотря на огромный объем работы, действовали весьма гуманно, о чем, в частности, свидетельствовали заявления англичан, проживавших в Мариенбаде. Их делегат даже предложил свои услуги в написании статей о любезном обхождении австрийских властей и населения в отношении англичан, а также в публикации этих статей в авторитетных французских и британских печатных изданиях.

Конечно, опубликовать подобные материалы соответствующие власти не разрешили. Напротив, англичанами и французами были сфабрикованы сообщения совершенно противоположного содержания. Они обрушили лавину лжи в отношении стран Центральной Европы, начав описывать мнимые ужасы, творимые нашими солдатами. Наш же оперативный отдел, совершенно не имея опыта в подобном методе ведения войны, вместо того чтобы отплатить противнику подобной же монетой, издал 15 августа для прессы указание не обращать в дальнейшем внимания на эти инсинуации.

В то же время возникли осложнения с иностранцами, для которых Австрия стала второй родиной, — они не хотели ее покидать. Зачастую не желали с ними расставаться и их работодатели. В этой связи стоит упомянуть протест «крупнейшего импортера кофе и чая, а также одного из самых больших налогоплательщиков в империи», как он сам себя назвал, поданный в императорско-королевское министерство торговли Юлиусом Майнлом против высылки работавших у него англичан.

Особенно зоркими приходилось быть на предстоящих театрах военных действий, где национальное родство и усиленная агитация создали атмосферу гораздо худшую, чем могли себе представить даже пессимистически настроенные военные власти. Тем не менее путем взятия в заложники всех ненадежных элементов в сочетании с мероприятиями по усилению охраны нам удалось предупредить опасность диверсионных актов в Боснии.

Шпионаж со стороны противника был также затруднен плотным закрытием границ, осуществлением цензуры почтовой переписки и телеграмм, а также эвакуацией населения из приграничных районов, занятых частями прикрытия. Однако в добровольно оставленных нашими войсками местностях у верхнего течения реки Дрина черногорцы и сербы нашли себе рьяных помощников, из которых сформировались банды, воевавшие на стороне противника.

Здесь особенно туго пришлось мусульманам, не успевшим спастись бегством. Даже из черногорской части Новопазарского санджака, то есть из мест массового проживания людей, исповедующих ислам, им понадобилось бежать в Боснию.

В Герцеговине же, местности по большей части негостеприимной, предотвращать диверсии на телеграфных линиях было трудно — в районах, не занятых небольшими пограничными частями, хозяйничали банды. Поэтому обстрела мелких воинских подразделений при прохождении ими через населенные пункты удавалось избежать лишь после проведения устрашающих акций, как это имело место в деревне Ораховац, где само селение было сожжено, а заложники казнены.

В Далмации, которая вначале не была задета войной, влияние тамошней сербской клики было уничтожено благодаря арестам наиболее беспокойных и влиятельных лиц, в том числе депутатов рейхсрата Тресича-Павичича и Вукотича, бургомистра Рагузы[115] доктора Гингрия, депутата ландтага[116] архиерея Бучина и других. Соответственно возрос и стал преобладающим авторитет патриотически настроенного хорватского населения. Тем не менее военное командование продолжало настаивать на введении государственной полиции в портовых городах.

В Королевстве Хорватия и Славония положение было особенно трудным, поскольку тамошнего бана поддерживали в Будапеште. А он, в свою очередь, проводил дружественную политику по отношению к сербам. Поэтому военным властям не раз приходилось принимать соответствующие меры. Тем не менее сербы, проживавшие у реки Савы и в области возле Дуная, находившейся под управлением бана, могли очень легко передавать наблюдательным постам своих соотечественников донесения световыми сигналами и колокольным звоном. В связи с этим военное командование Темешвара, которому политики не мешали в такой сильной степени, как другим, арестовало всех подозрительных элементов, запретило в тридцатикилометровой полосе у границы всякий колокольный звон и выпас скота на южных склонах гор, спускающихся к Дунаю. Кроме того, населению было предписано с наступлением темноты тщательно занавешивать в этой зоне в домах все окна. При этом двойная линия оцепления следила за тем, чтобы в приграничные районы попадали только люди с соответствующими удостоверениями.

Положение дел в этих районах может охарактеризовать мой разговор в Аграме в 1918 году с прокурором доктором Александерем, который вел расследование по делу о великосербской пропаганде. Он, в частности, утверждал, что хорватско-славонские гражданские власти вплоть до начала войны ничего не знали о составе и целях «Народной обороны». В итоговой сводке о великосербской пропаганде хорватское правительство само пожаловалось на то, что ничего не слышало ни о безобразиях, творимых вышеназванной организацией, ни о выпущенной ею в 1911 году весьма показательной по своему содержанию брошюре.

Эта брошюра являлась весьма вредной[117], что подтверждалось документально. На нее и «Народную оборону» было обращено внимание королевского комиссара в Хорватии еще в 1912 году. Также из документов следовало, что министерство иностранных дел в апреле 1912 года довело до сведения бана Хорватии барона Славко Кувая-Иванского содержание сообщения, полученного из посольства в Белграде, касательно этой брошюры. После этого 20 июля 1912 года бан действительно запретил лекции одного из основателей «Народной обороны» Зивоина Дачича, а также других членов данной организации. При этом он отдал негласное указание соответствующим инстанциям выслать всех имперских сербов, разъезжавших по городам и весям с целью распространения идей об объединении всех сербов.

В августе 1912 года министерство иностранных дел от одного из активных членов «Народной обороны» получило подробные сведения о составе и целях этой организации, заключавшихся в подготовке революции в Австро-Венгрии, создании паники и организации мятежей, диверсий, а также собирании сил для неизбежной через несколько лет войны Сербии с империей. Наш информатор рассказал также о деятельности «Черной руки». Совершенно естественно, что все это было немедленно доведено до сведения венгерского министра внутренних дел.

Тем не менее хорватские власти постарались обо всем этом позабыть, а их властные органы на местах ничего не предприняли против такой агитации, поскольку ничего об этом якобы не знали! Поэтому тому, что именно в Королевстве Хорватия и Славония, в котором проживал самый верный монархии народ, была подготовлена государственная измена, удивляться не приходится. Это объясняет и то, что работа созданного наконец в Аграме по настоянию Генерального штаба центрального контрразведывательного пункта оказалась по сути парализованной.

О настроениях известных кругов в Краине, Южной Штирии и Приморье, где проживало много славян, говорят аресты за дружественные сербам публичные заявления и оскорбления его королевского величества, необходимость закрытия почти всех сокольских союзов, а также запрета некоторых других сербофильских, антимилитаристских и социал-демократических организаций. Кроме того, характеризуют эти настроения и высказывания гимназистов. Поэтому пришлось, в частности, сначала ограничить передвижения, а затем арестовать отличавшихся панславистскими взглядами бывшего бургомистра Ивана Хрибара[118] и друга сербов профессора доктора Илесича.

Особенно бередили души священники, и нам пришлось заключить под стражу столь много священнослужителей, что триестский епископ Карлин обратился с жалобой к военному министру. При этом он заявил, что славянских священников напрасно обвиняют чуть ли не в том, что они накликали войну.

В Галиции тоже было неспокойно. Уже в ночь с 29 на 30 июля мы зафиксировали попытку разрушить железнодорожный мост через реку Попрад, а также поджог деревянного моста у села Неполокоуц в Буковине. Эти факты давали основание предполагать начало резкой активизации деятельности русских агентов по организации диверсий, связанной с мобилизацией русской армии.

Немедленно принятые соответствующие меры не позволили нанести большого ущерба. В частности, были арестованы все выявленные еще в мирное время русофильские элементы, что позволило не только прекратить диверсии, но и оградить нас от шпионажа. Однако следует признать, что эта скверна оказалась распространенной гораздо шире, чем мы, военные и даже благонадежные местные власти, предполагали.

О том, насколько широкий размах здесь получили русофильские взгляды, хорошо свидетельствует брошюра под названием «Современная Галиция», выпущенная в июле 1914 года отделом военной цензуры при генерал-квартир-мейстере штаба русского Юго-Западного фронта. Для офицеров подчиненных этому фронту армий она была призвана служить справочником о политических партиях Галиции, раскрывая их отношение к России.

В брошюре указывались не только все члены русофильских организаций, на которых можно было рассчитывать, но и прилагалась карта-схема с нанесенными на ней населенными пунктами, в которых располагались штаб-квартиры этих русофильских союзов и их печатные органы. Приводились также фамилии наиболее надежных людей, к которым в случае необходимости следовало обращаться в первую очередь. Первый экземпляр этой брошюры мы заполучили уже 11 октября. Его доставил наш агент, которому удалось раздобыть его в штабе 24-го русского корпуса.

Однако глаза на истинное положение дел в Галиции раскрыли нам уже первые вылазки русских разведывательных групп. Среди русофильских предателей, снабжавших русских информацией, оказались многие представители местных властей до бургомистров включительно, которые обирали своих сограждан, мысливших по-другому.

[111] Царство Польское – территория в Центральной Европе, находившаяся в составе Российской империи по решению Венского конгресса с 1815 по 1915 г. Автор часто называет его «русской Польшей».

[112] Подолия – русская земля по течению Днестра и Южного Буга.

[113] Волынь – историческая область на северо-западе современной Украины в бассейне южных притоков Припяти и верховьев Западного Буга.

[114] Отдел IIIb немецкого Большого Генерального штаба специализировался по нескольким направлениям. Это тайная разведывательно-информационная служба, контрразведка, дезинформация противника и диверсионная служба.

[115] Рагуза – до 1918 г. название хорватского города Дубровник.

[116] Ландтаг – парламент земли в Германии и Австрии, а также парламент княжества Лихтенштейн.

[117] В брошюре раскрывались шесть целей работы организации: 1) повышение, воодушевление и укрепление чувства национализма; 2) регистрация и привлечение добровольцев; 3) формирование добровольческих групп и их подготовка к вооруженной акции; 4) сбор добровольных взносов, в том числе денежных средств и других вещей, необходимых для реализации поставленных задач; 5) организация, снабжение и обучение специальных революционных групп, предназначенных для ведения военных действий за независимость; 6) развитие деятельности по защите сербского народа по всем направлениям.

[118] Хрибар Иван (1851–1941) – словенский политический деятель, один из лидеров либерального движения. В 1896–1910 гг. был бургомистром Любляны.