Сборник "Лучшее избранное". Компиляция. Книги 1-8: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Идут — и всяк гонит от себя мысль, что и с ним может случиться такое. „Умирают другие, не я“, — тешит каждый себя иллюзией. „Тайна смерти“ — обратная сторона „тайны жизни“. Не понимаем ни то, ни другое (или боимся признать, что нет здесь ни тайны, ни смысла?), так хоть подменим „таинством погребения“, хороводом вокруг праха. И я к этой фальши руку приложил: „погиб при исполнении эксперимента“. Как же, все должно быть благопристойно…»

А процессия — юркая пыльная змейка при взгляде через НПВ — теперь сворачивалась в кольцо в нужном месте, втягивая волочащийся по дороге хвост. Снимали с машины гроб, возносили на помост. Оркестр после паузы заиграл марш из си-минорной сонаты Шопена — марш, который второе столетие играют на всех похоронах. Сдержанно-угрюмое начало его далеко разнеслось над притихшей степью. Валерьян Вениаминович (он стоял в тени дубков, смотрел издали, сняв очки), который не хотел и не мог позволить себе раскиснуть, добыл из памяти песенку; ее распевали на этот мотив в детстве, ни во что и ни в смерть не верящими мальчишками:

«Именно: он нам в наследство не оставил ничего. Даже хуже, чем ничего — отрицание всего. Слышите, вы: нет ничего, ничто не сотворено, все только кажется нам. Вы скорбите — но нет скорби! Нет ни радости, ни отваги, ни страха, ни отчаяния, ни желаний, ни жизни, ни смерти — все это только ложное отношение живой плоти к себе самой, чувственные фантомы, с помощью которых натура делает с нами что захочет. Для усиления скорби оркестр наигрывает похоронный марш — но ускорение времени легко превратит его в твист!»

драматически наяривали под Шопена трубы на холме.

«Хохочи, тетя! Он и сам посмеялся бы над этой церемонией, Александр Иваныч-то, над показушным самообманом. После покорения Меняющейся Вселенной, после наблюдения жизней многих миров, понимания их глубинных законов — удостоиться высокой чести погребения по первому разряду с музыкой и речами! Хохочи, тетя! Там, наверху, в эти минуты возникают и уничтожаются Галактики, звезды, планеты с мириадами внешне разных, но одинаковых в своем заблуждении разумных существ, которым кажется, что микроскопические, микробные драмы их жизни, их горе и радости, их дела, победы и поражения — единственно важны, а прочий мир лишь фон…»

«А тетя хах-хата-аала!..» — издевательски отдавалось в мозгу.

Струилась по степи и над рекой скорбь — и не было скорби: нечто простое, от стихий. Соединяло толпу уважительное любопытство к тайне смерти — и не было ни уважения, ни любопытства, ни тайны. Высокими голосами пели трубы, глухо и грустно рычали басы, подвывали валторны, пробуждая печаль жизни, — и не было ни печали, ни жизни: пустое шевеление субстанции.

…И только когда музыка шопеновского марша, оторвавшись от пошлого напевчика, взметнулась в синее жаркое небо воплем неизбывной тоски и страдания — у Валерьяна Вениаминовича сдавило горло, сам по себе затрясся подбородок. Он, ничего не видя, отвернулся, шагнул, уткнулся лбом во что-то с шершавой корой; плечи его и спина заходили ходуном от долго сдерживаемых рыданий.

Была скорбь, была. Была боль: жизнь расставалась с жизнью. И было горе — чернее черного. Плакал старик, нашедший сына — и потерявший его.

«Гордый мальчик! Он не мог смириться, не мог простить себе, что так запутался, что не был хозяином жизни, а только казался. Он думал, что ум и труд делают его всесильным, — и не пожелал смириться с унижением… мой гордый страстный мальчик!..»

………………………………………………………………

Кто-то тронул его за плечо. Валерьян Вениаминович вытер ладонью лицо, обернулся: Ястребов.

— Валерьян Вениами… — сказал тот. — А я гляжу с дороги: вы или не вы?

На проселке стояла малиновая «Волга». За рулем ее сидел парень, похожий на Германа Ивановича, рыжий, с маленькими глазами, скуластый. Сам же механик опирался на палку, был сед, брюзгл и толст.

— Смотрите, какая история получилась с Александром-то Иванычем, а? — продолжал он. — Выходит, это он вчера под вечер так красиво там вспыхнул, ай-ай… Мог оказаться и не один. Не пережил нас, стариков, надо же!.. А я вот, — он показал палку, — правая нога совсем забарахлила, отниматься вроде надумала, зараза. Сын в машине катает, все равно как вас шофер, а?… Догоняли энтих, — он указал в сторону толпы, — глянул сюда: вроде вы…

Он говорил и говорил, понимая состояние Пеца и давая ему время прийти в себя.

— Батя, так мы едем? — баском спросил из машины сын.

— Ты катись, куда хошь, а мы с Валерьяном Вениаминовичем здесь в тенечке перебудем — верно, Валерьян Вениами? Чего мы туда потащимся, Александра Иваныча все равно не поднимем. Речи говорить? Так говори — помрешь, и не говори — помрешь, верно, Валерьян Вениами? — Сын тем временем завел машину, стал разворачивать. — Ты погоди, погребец нам оставь!

Тот вышел, открыл багажник, принес деревянный не то сундучок, не то чемоданчик на блестящих винтах, произнес ворчливо:

— Все бы тебе погребец — а потом хвораешь.

— Иди, иди! Невежа, не поздоровался даже. Не ты меня поишь, не ты лечишь, не в своей машине возишь. Давай отсюдова! — И механик замахнулся на отпрыска палкой — не всерьез, а так, побахвалиться, что отец и хозяин.

Сын укатил в сторону города.

— Мы сейчас с вами здесь преотлично устроимся, Валерьян Вениами, помянем Сашу, — приговаривал Ястребов, раскладывая «погребец». Из того получились два легких прочных стульчика, столик, на который выставились пластмассовые стаканчики, начатая бутылка коньяку, хлеб, помидоры, сыр, сухая колбаса… Даже удивительно стало: как много вмещалось в столь малом объеме!

«Сам, наверно, сделал?» — подумал, но не спросил Пец: он не был уверен в своем голосе.

— Видите, какое устройство сочинил. Руки скучают… — Механик разлил коньяк, придвинул Пецу стопку и закуску. — Барином живу, фу-ты, ну-ты!.. Ну, вечная ему память от всех, а я так Александра Иваныча и в малом не забуду!

Выпили. Пец смотрел: щетина на щеках механика проступала не рыжая, а совсем седая; толстое лицо в склеротических жилках и складках дрябло обвисало. Тот перехватил взгляд:

— Смотрите, какой я стал? Так ведь и вы, Валерьян Вениами, не обижайтесь, не краше. Я лично не в претензии. Правда, со знакомыми как-то неохота встречаться: удивляются, охают, расспрашивают, даже жалеют — будто я инвалид какой! Разве им объяснишь, что жалеть-то меня стоило бы без этого десятка лет, прожитого за год. Пустая без этого получилась бы у меня жизнь. Я и сам это только теперь понял, Валерьян Вениами, честно. Раньше я как считал? Хорошая жизнь — это достаток, дом, здоровье свое и семейных, садик, одеться получше, вещи всякие… Ну не без того, чтобы и погулять в компании, и бабу на стороне поиметь — не шлюху, конечно, но лучше, если без хлопот, без осложнений, не слишком всерьез. А работа — только средство, чтобы укрепиться в этой хорошей жизни. Даже не она сама по себе — заработок… — Под разговор Герман Иванович снова наполнил стопку. — Так и наверху вкалывал, учитывал, какой наряд выгодней, где премия светит. И вот только лишившись, — он грустно взглянул в сторону Шара, — понял, дурень старый, что самый-то красивый, интересный кусок жизни прошел у меня там, наверху. Ведь какие мы дела творили с вами и Александром Ивановичем, угораздило его, земля ему пухом, берите. Валерьян Вениаминович!

«Слышишь, Саша, слышишь? — подумал Пец, опрокидывая в рот вторую стопку. — Это ведь уже какой-то ответ…»

А Ястребов смотрел на него просительно, в хрипловатом голосе чувствовалась слеза:

— Вы возьмите меня снова наверх, Валерьян Вениаминыч, а? Я еще сгожусь, сумею. Там у вас сейчас большая работа будет.