Сборник "Лучшее избранное". Компиляция. Книги 1-8: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ты бы не крутилась около меня, девушка, — рассудительно молвил мертвец, опуская руки. — Человек я семейный и на виду. Вы…у — и никаких перспектив.

Короткий гневный не то всхлип, не то стон. Оскорбленно простучали каблучки по паркету. Хлопнула дверь. Корнев опустил голову в ладони. Вот и еще комочек жизни оторвался от него. «И пусть. Скорей бы уж».

Александр Иванович знал, что после понятого-прочувстванного в Меняющейся Вселенной он — не жилец. Душа была отравлена, разъедена и мертва. Тугая струя, что несла от грандиозного замысла к еще более грандиозным, от идеи к идее, от дела к делу, — выбросила теперь его на кренистый берег убийственного сверхчеловеческого знания. Зевай жабрами, бей хвостом, трепещи плавниками, вскидывайся — изранишься, но конец не отдалишь. И он понимал, что реальный конец теперь только вопрос времени и обстоятельств. «Скорей бы…»

Он пересел к столу, взял принесенную папку (а Нюся в это время, закрыв лицо ладонями и поскуливая от нестерпимой обиды, мчала по коридору к лифту: прочь отсюда, прочь скорей и навсегда! Она была готова для него на все, отдать себя… а он… а он!..), раскрыл авторучку и принялся, не глядя, не читая, выводить в углу каждой бумаги одну и ту же резолюцию: «ДС. Корнев» — и дату с указанием, как положено, часа уровню.

Смерть открыла дверь в кабинет, вошла без стука и Корнев ее не узнал. Да и мудрено было узнать: она явилась в облике пожилого кавказца с румяно-сизыми щеками, с крупным и также сизым носом, английскими усиками квадратом под ним и веселыми, все понимающими глазами.

— Дэ-эс! — кинул посетителю Корнев, подняв голову. И, поскольку тот приближался, повторил раздраженно и четко: — Я же сказал: дэ-эс!

— Дэсс?… — не понял или прикинулся, что не понял, вошедший, остановился у стола. — Дэсс… нет, дэссертные не дэлаем. Коньяки дэлаем. Разрешите представиться: Нахапет Логосович Мальва, представитель коньячных заводов Закавказья.

Это становилось интересно. Корнев отодвинул бумаги, уставился на представителя.

— Важное дело привело меня к вам, очень важное, просто необыкновенно, — говорил тот, извлекая из пузатого коричневого портфеля бутылки. — Вот, изволите видеть, ординарный грузинский коньяк — и тот надо выдерживать три года. Но что для коньяка три года, младенческий возраст! Не только в смысле крепости — букет, аромат, вкусовая гамма… все не установилось еще, понимаете. Вот, не угодно ли сравнить, — и на столе появились дегустационные стаканчики с делениями, — хотя бы с двенадцатилетним?

Корнев сравнил. Верно, двенадцатилетний коньяк «Мцыри» был куда лучше — и по букету, и по аромату, и по вкусовой гамме.

— Но ведь и это, можно сказать, коньяк-подросток, — продолжал Нахапет Мальва, вытаскивая темную бутылку без этикетки. — Настоящий коньяк — который нам, увы, недоступен, разве только министрам и миллионерам! — должен иметь возраст зрелого мужчины. Не угодно ли сравнить с этим?

— Только давайте вместе, а то и вкус не тот, — сказал Александр Иванович, принимая мензурку с ароматной солнечной влагой.

— С великим удовольствием! За процветание вашего замечательного, владеющего неограниченными запасами времени учреждения! Этот напиток вообще был вне всякого сравнения. Через четверть часа дело было на мази. Главный инженер с сочувствием отнесся к идее организовать на высоких уровнях погреб для ускоренной выдержки многолетних коньячных спиртов — объемом тысяч на пятнадцать декалитров — в бочках поставщика.

— …потому что это же золото — выдержанные коньяки, валюта! — толковал Мальва, откинувшись в кресле с мензуркой в руке.

— Пр-равильно… — разнежено глядел на него Корнев. — Верно излагаешь, Логопед… м-м, нет, Мотопед? Все сделаем, Мотя.

— Паачэму мотопед? — выразительно оскорбился тот. — Папа твой мотопед, да? Зачем обижаешь!

— Извини, дарагой, что ты! — от сочувствия Александр Иванович сам заговорил с кавказским акцентом. — Ни в коем случае. Давай бумагу, я все подпишу. За милую душу.

— Какая бумага, я не заготовил бумагу!

— Что ж ты, Мотя, такой умный и красивый, а не предусмотрел? К начальству приходят с готовой заявкой. Ну, хорошо… — Он придвинул чистый лист, размашисто начертал слева вверху: «В отдел освоения. Исполнить. Корнев». — И протянул представителю. — Вот, дорогой, что напишешь, все сделают.

— О ввах! — умилился тот. — Вот это по-нашему, это по-кавказски!..

Смерть сделала свое дело — и ушла.

Корнев поднимался наверх. Сначала лифтом, а последние этажи — для бодрого разгона — пешком. Он более не чувствовал себя мертвым. Нет, это другие, за которых материя-время шевелит их мозгами и конечностями, а они принимают болтанку за свою разумную деятельность, — это они покойники. Они и не жили никогда. А он — живее не бывает. Как, бишь, в той песенке? «А мы разбойнички, разбойнички, разбойнички, разбойнички. Пиф-паф — и вы покойнички, покойнички, покойнички!»

— А они… эти все, что юлят во все стороны, и лезут ко двору, и говорят, что они патриоты, и то и се, — шептали губы, перебивая учащенное дыхание — аренды, аренды хотят эти патриоты! Пользы, связей, выгод. И неважно, как мой — мой, черт побери! — рассудок и талант выглядят объективно: бродильный фермент или еще как-то. Пусть бродильный — зато бродить-то я могу лучше других… Куда другим до меня, ого! Ого-го! Дзынь-ля-ля!.. Мама, ваш сын прекрасно болен, у него пожар сердца…

Ноги вынесли его на крышу. Белели во тьме аэростаты, покоилась на телескопических распорках кабина, окруженная сложенными в гармошки секторами, лепестками и полосами электродов. Пульт системы ГиМ на краю площадки затянуло паутиной. «Вот это только ты и умеешь, стихия: паутины, ржавчины, плесень… и разум с творчеством норовишь свести к тому же. Но нет, дудки!» Он смел паутину, включил подзарядку баллонов, прогрев и коррекцию. Александр Иванович не знал, что сделает, но чуял, как внутри вызревает самоутверждающее намерение — какое-то очень простое. Как в юности, когда он был заводилой в стайке бедовых подростков и после выпивки искали приключений; пожалуй, слишком простое для данной ситуации.

Пока надувались аэростаты, он стоял, опершись об ограду, смотрел вверх. Лицо и предметы вокруг периодами озарял слабый свет накалявшихся и гаснущих в ядре «мерцаний», точек и пятнышек электросварочной сыпи: накал — пауза тьмы, накал — пауза-День — Ночь, День — Ночь. Теперь, когда он знал воочию, множественно и подробно, что внутри этого непродолжительного тусклого накала Вселенского Дня оказывается все, что только есть в мире во всех качествах, количествах и масштабах… то есть просто Все, — этот мелко пульсирующий процесс показался ему издевательским, нестерпимо оскорбительным. Александр Иванович сначала принял его сторону и расхохотался саркастически — своим протяжным «Ха-а! Ха-аа! Ха-а!..» — над всеми прочими, дешево одураченными: ведь только и есть божественного в этом деле, что огромность масштабов, плотность среды и непоборимо мощный напор потоков материи-времени. Сила есть, ума не надо. «А ведь многие в мудрость веруют, о расположении молят всемогущего! А он неспособен даже слепить планету в форме чемодана». Но потом почувствовал задетым и себя.

— Но если ты только и можешь, что суммировать все умное и тонкое в ерунду, в развал, в ничто… то ты и само Ничто. Ничто с большой буквы. Громадное, модное, вечное ничто! Дура толстая, распро… — на вот тебе! — и постучал ладонью у локтя выразительно согнутой правой рукой.

Не Александр Корнев, работник, творец, искатель — пьяненький жлоб в растерзанной одежде сквернословил и куражился перед ликом Вечности.

Блестя в прожекторных лучах, разворачивались электроды, поднимались аэростаты, кабина несла Корнева в раздающуюся во все стороны черноту — туда, где океан материи-действия плескал волнами-струями, а в них кружили водовороты Галактик, вспенивались мерцающим веществом звезды и планеты. Несла в убийственную огромность масштабов, скоростей, сил, в простое бесстыдство изменчивости, в наготу первичности, несла в самую боль, любовь, в отчаяние и проклятие на веки веков. «Возлюбленных все убивают, так повелось в веках… успокойся, смертный, и не требуй правды той, что не нужна тебе… не образумлюсь, виноват! — шептали губы все, что приходило в голову, — …ваш сын прекрасно болен… и достойные отцы их… аренды, аренды хотят эти патриоты!.. Ничего, ничего, молчание!..»

Кабина вышла на предельную высоту к началу очередного Вселенского Шторма. Александр Иванович переключил систему на автоматический поиск… чего-нибудь. Образ цели — размытая планетка землеподобного типа — хранился в памяти персептрон-автомата и сейчас возник на экране дисплея. Сами собой наращивались напряженности верхнего и нижнего полей, убирая пространство и замедляя время; боковое смещение влекло кабину за ближайшей Галактикой. Стремительно брошенным сюда из тьмы диском приблизилась заломленная набекрень сияющая спираль с рыхлым ядром и по-мельничному машущими рукавами; заслонила собой все великолепие Шторма — и заискрилась мириадами бело-голубых мерцающих черточек. Переход на импульсные снования — черточки потускнели, пожелтели, стянулись в точки. Приближение к одной звезде… к другой… к третьей… автомат бегло просматривал-отбраковывал планеты около них. Наконец восьмая попытка удалась.

И повисла над куполом кабины планета — чем-то похожа на Марс, чем-то на Луну, но поскольку в кратерно-округлых морях темнела влага, то, пожалуй, и на Землю. Зашумели в динамиках светозвуки ее жизни-формирования, сопровождаемые метками «кадр-год»… потом «кадр-десятилетие» и «кадр-век». Автомат сам знал, как и что показывать: ближний план — перемена частоты на «кадр-год», отход на крупный — снова «кадр-век». Перевал за максимум выразительности — изменения ускорились, делали облик планеты расплывчатым — автомат участил полевые снования.