Мы стояли с ним на лестничной площадке. Оба в костюмах своих персонажей, в гриме… Это было нелепо и совершенно неожиданно. На лестнице Михал Михалыч признался, что его бросила невеста. Прямо перед свадьбой. Перед загсом. Из-за нее он ушел от верной и любящей жены, с которой прожил много лет. У него были самые серьезные намерения – он предложил руку и сердце. Его новая избранница согласилась, а в последний момент отказала. Что он натворил?! Поломал семью. Заставил страдать самого преданного ему человека – жену. И что теперь? Что он упустил, как поверил, обманулся?! Через десять минут мы вернулись доигрывать спектакль. Бедный Михал Михалыч… думала я, наблюдая из-за кулис, как он играет здравомыслящего Ракитина и выслушивает лихорадочные монологи Натальи Петровны. Кто бы знал, что у него сейчас на душе… Как это он так. Такие страсти?! У Михал Михалыча? – никогда бы не подумала… И вот так взять и всё мне рассказать!
После ухода из Театра на Малой Бронной в мою орбиту так или иначе попадал Михал Михалыч, правда, поначалу через членов его семьи. Я познакомилась с Гретой, мамой Кирилла Козакова, первой женой Ми-хал Михалыча – голубоглазой, светловолосой интеллигентной женщиной. Она работала художником по костюму на телеспектакле «Цезарь и Клеопатра» режиссера Александра Белинского, где я играла. Там же снимался юный Кирилл, с которым мне еще предстояло много общаться и дружить впоследствии. Михал Михалыч любил повторять:
– Каких жен я выбираю, а?! Имена как на подбор: Грета, Медея, Регина!
В 1981 году, летом, Михал Михалыч приступил к съемкам «Покровских ворот». Сниматься в «Покровских» меня уговорила мама, работавшая на картине ассистентом. Я отказывалась, не хотела играть в комедии, не понимала юмора этой ретро-саги. Основным доводом были ее слова:
– Ну ради Миши! Он очень просит.
Меня сильно удивил надрыв, непонятно откуда взявшийся у моей мамы. «Ради Миши» – аргумент был настолько неожиданным, что подействовал. Начались репетиции, приглашения к Михал Михалычу домой, в гости к Регине Козаковой, за круглый стол, на чашку чая с пирогами.
Съемки «Покровских» проходили в легкой атмосфере – несмотря на дотошность Михал Михалыча в работе с текстом, особенно в выстраивании интонаций. Ему требовалась определенная музыка фразы. Но он никогда не давил и не срывался на актеров. Был своего рода «коллегой-приятелем», поставившим себя руководить процессом съемок. Обсуждал со всеми новые решения сцен, советовался, что-то менял и придумывал на ходу. Так к концу съемочного периода он сочинил финал фильма с полетом в будущее Савранского на мотоцикле. Он очень радовался этой находке и увлеченно рассказывал всем нам – как это будет снято оператором Колей Немоляевым на смотровой площадке Ленинских гор. И с помощью каких кинематографических хитростей создастся эффект отрыва от земли мотоциклиста, который перейдет в панораму города. Актеры выслушивали режиссерские откровения и одобрительно кивали, как, наверное, кивали бы в аналогичных ситуациях Мюнхгаузену. Естественно, что мы воспринимали его – почти как равного себе, импровизатора, взявшегося осуществить свою фантазию. А себя – его помощниками в реализации его мечты, пусть и не совсем нам понятной. Что же до меня, я почувствовала свою роль и нащупала жанр, пожалуй, только когда снималась сцена прихода Людочки к Хоботову. Там, где она сокрушается о судьбе Камоэнса, впервые услышав о существовании такого поэта. По крайней мере, именно тогда я вкусила прелесть комедийной, характерной роли. Помню, очень развеселилась на той съемке от новых ощущений и своей «смелости». Михал Михалыч ненавязчиво подталкивал к нужному ему существованию в кадре и я в конце концов поняла, чего он добивался.
Впрочем, на съемках «Покровских» было весело всем. Особенно во время натурных сцен. Например, мой проезд в коляске мотоцикла Савранского по улицам Москвы – коляска тряслась на каждой кочке и дребезжала, как пустое ведро, но главное, – мне было по-настоящему страшно, особенно когда Савранский отталкивает от себя коляску, и надо на ходу в ней подняться, преодолев инерцию движения. Это всё снималось на скорости, посреди автомобильного движения, что придавало азарта и исторгало из моей глотки то вопли, то радостные визги. А чего стоила сцена «освобождения» Хоботова – Равиковича из больницы! Снимали на территории парка, прилегающего к больничному комплексу спортивной медицины, что располагался в усадьбе «Высокие горки» на Земляном Валу. Массовка была забинтована с ног до головы и скакала по дорожкам на костылях, иногда смешиваясь с настоящими посетителями научно-лечебного центра, прогуливающимися поблизости, а мы, герои, плясали то польку, то подобие канкана и радостно пели на языке, отдаленно напоминающем французский! Что сказать – задача была не из легких: вызубрить куплет на «тарабарском» языке и поднять вовремя нужную ногу. Я так и не попала в такт в основном дубле, который остался в картине. Шутки сами собой напрашивались: не работа, а сумасшедший дом!
Хохот стоял и когда снималась сцена катка. Если учесть, что ни я, ни актриса Валя Воилкова не умели по-настоящему кататься на коньках, а тот, кто по роли должен был на лед падать, – Толя Равикович, как раз катался прекрасно. Кстати, он в жизни был очень спортивным и физически сильным человеком, в отличие от его персонажа Хоботова. Валя играла фигуристку-виртуоза, покорившую Костика – Меньшикова… Михал Михалыч вздыхал, глядя на то, как она с застывшим от ужаса лицом готовится выйти на лед, и повторял:
– Ну потерпи еще немножко, Валя, скоро всё закончится.
Крупный план с очень красивой Валей на льду все-таки удалось снять – ее поддерживали с обеих сторон профессиональные фигуристы, в которых она вцепилась мертвой хваткой. Пируэты за нее выполнила, конечно, дублерша. Моя героиня – Людочка – всё время должна по сюжету помогать еле стоящему на коньках Хоботову. А на деле, Толя страховал меня, чтобы не грохнулась, в то же время изображая на камеру, что он с трудом ковыляет на льду. Это вызывало у нас приступы смеха, усиливаемые страхом упасть и покалечиться, – те, кто помогал мне и Воилковой, первыми летели на лед под нашей тяжестью. Михал Михалыч просил меня поактивнее делать хотя бы первое движение на коньках после команды «Мотор», чтобы Людочка «смело» стартовала и тут же выезжала из кадра… Смело я, в конце концов, стартовала, но выехав из зоны съемки, тут же сваливалась в руки поджидавшего меня помощника режиссера. Была еще забавная деталь: на площадке работало устройство вроде ветродуя, из которого валил под большим напором искусственный снег – мелкие бумажные кружочки размером с пшенку создавали видимость метели для красивого кадра. Прямо со съемки я пошла в гости к подруге, у которой собралась компания, и познакомилась со своим будущим мужем, американцем, – я произвела на него неизгладимое впечатление: на моей шубе снежинки не таяли!
Известно из интервью многих актеров, что от картины не ждали особенного успеха. Мне самой сложно понять, почему так было. Но предполагаю, что дело в непринужденной, почти студенческой атмосфере, которую создавал вокруг себя и на площадке сам Михал Михалыч: никакого пафоса и придыхания, никаких криков и разговоров о том, что снимаем «нетленку». Тем поразительнее было убедиться в обратном – фильм попал в десятку любимых в стране. Оказалось, что мы все, актеры, сильно заблуждались, и тем очевиднее сейчас воспринимается прозорливость и творческая интуиция Михал Михалыча. Хотя… И он наблюдал успех картины, растянувшийся на десятилетия, с нескрываемым любопытством: а что, правда, так хорошо? Но не до такой же степени?! Может, оттого и совершили мы с Таней Догилевой непростительную оплошность, хулиганство, когда во время премьеры в Доме кино решили сразу идти в ресторан «праздновать» и не выходить на сцену представлять фильм вместе со съемочной группой. Это решение мы приняли спонтанно, на волне адреналина премьеры. Недоумение Михал Михалыча и досада, высказанные им позже, были восприняты нами как нечто преходящее – подумаешь, это же Михал Михалыч, он всё простит! Теперь я корю себя за бессердечность. И это наш крест – сожалеть о том, чего нельзя вернуть и исправить.
В мае восемьдесят второго начались съемки у Михал Михалыча в «Попечителях» по Островскому. Моим партнером, исполнителем главной роли Вадима Григорьевича Дульчина, был Олег Янковский. Снимали в павильоне телестудии «Останкино». Работалось с удовольствием, мне нравились пьеса, тексты, костюмы, да и роль, хотя я совершенно не представляла, как ее играть. И снова, как и на «Покровских», не понимала, почему Михал Михалыч предложил эту яркую комедийную роль именно мне. Но я помалкивала – мне было лестно играть в отличной актерской компании, да еще и кокетливую дурочку в классическом материале.
Мне запомнилась одна конкретная съемка, когда сцена не получалась и пришлось снимать много дублей. Это визит Ирины Лавровны к Дульчину, когда она предлагает ему бегство, думая, что он неслыханно богат, а он узнает, что и за Ириной Лавровной нет приданого, на которое он рассчитывал. Впервые за время тех съемок Михал Михалыча не устраивало, как мы с Олегом играли парную сцену, в той ее части, где герои обнаруживают, что оба обманулись. Текст вяз в зубах, возникали непонятные многозначительные паузы, всё разваливалось. Отсняв пару невнятных дублей, мы стали искать решение. Группа давно сидела в полной готовности, в павильоне было душно от осветительных приборов, все боролись с приступами зевоты от ожидания. Да и мы с Олегом, как-то притомились что ли… искра не высекалась. И предложить от себя нам было нечего. Отчаявшись найти смысл сцены в разговорах и обсуждении: что «у нас по действию» – говоря профессиональным языком, мы взяли паузу передохнуть. И тут Михал Михалыч дал нам задание – проговорить еще раз текст друг с другом так, чтобы он отскакивал от зубов и играть на другой скорости. Проболтав свой диалог несколько раз, мы вышли на площадку. Я вылетела из декорации и начала тараторить… Задача была одна: произносить текст быстро. Олег так же мне парировал. Михал Михалыч покрикивал: быстрее! Мы с Олегом ускоряли темп, пыхтели и постепенно вошли в ритм. Сняли дублей шесть. Режиссер был доволен. Теперь, когда случается увидеть «Попечителей», я всегда жду этот момент – конфликтную перепалку наших героев, и она мне всегда нравится. И как же прав был Михал Михалыч, поставив перед нами чисто техническую задачу – просто играть быстрее, что привнесло азарт и нерв в нашу сцену!
О своем планируемом браке и решении уехать на место жительства мужа, в США, я сообщила Михал Михалычу в последние дни съемок «Попечителей». Кажется даже, что это было в самый последний съемочный день, мы снимали заставки к финалу. Каждый герой по очереди оборачивается на камеру: крупный план, вспышка, стоп-кадр и портрет готов – его пишет «художник-наблюдатель», которого исполнял сам Михал Михалыч. Портрет высвечивался тем или иным цветом, в соответствии с «моральным обликом» персонажа, каким он представляется «художнику». Каждый раз, когда смотрю фильм, смешно видеть свою счастливую физиономию, окрашенную в красные тона, и вспоминать, чему я в тот момент радовалась: я была невестой и собиралась уезжать. Такая победительная улыбка в финале у слегка «кровавой» Ирины Лавровны.
Сообщив Михал Михалычу о своих планах на отъезд, я не предполагала, что это как-то может сказаться на судьбе двух новых картин. Услышала с изумлением от него только:
– Ты сошла с ума! Что будет с нашими фильмами? Их положат на полку!
Мне тогда показались его страхи сильным преувеличением: где я, а где, скажем, Сахаров?! Я не была ни диссидентом, ни приятельницей кого-либо из диссидентов. Многие мои знакомые и друзья уезжали в те годы по браку за рубеж – их потом впускали обратно погостить, и никаких гонений и репрессий я не наблюдала. Выйти замуж и выбрать местом проживания страну мужа – в этом не было нарушения закона. Только оказавшись в Америке, я ощутила на себе чью-то месть «в верхах» – мне девять раз в течение четырех лет отказывали во въездной визе, отвечая моей маме, оформлявшей приглашение: «Считаем нецелесообразным». Вспомнились тогда слова Олега Янковского, сказанные мне в приватном разговоре: «Тебя занесли в черный список».
Ему сообщил об этом кто-то из влиятельных знакомых и просил меня предупредить. С приходом Горбачева и последовавшими переменами я, наконец, получила разрешение на въезд в нашу страну. К счастью, и «Покровские ворота» и «Попечители» тогда уже были на экране, правда, преодолев целый ряд запретов и препятствий.
Но в июне 1982 года я всего этого еще не могла знать. Быть свидетелем с моей стороны я попросила Регину Козакову. В память об этом событии храню фотографию: мы во дворе ЗАГСа, у Регины в руках бутылка шампанского, у меня букет, на наших лицах загадочные улыбки. В то утро, правда, еще сохранялась интрига: могли и не расписать. Михал Михалыч присутствовал на моей свадьбе в ресторане отеля «Международный» – ресторан был выбран в духе события и его участников. Когда торжество подошло к концу, он высказал пожелание повидаться перед самым моим отъездом – если отъезд, конечно, состоится.
В сентябре восемьдесят второго я собрала маленький круг друзей и маму с сестрой, в квартире на Малой Грузинской, чтобы сказать всем:
– До свидания, весной вернусь и всё расскажу!
Михал Михалыч – возвышавшийся над всеми, сидевшими в кружок за низким белым столом, читал стихи. Тогда-то я и услышала его сатирическое сочинение – в шуточном стихотворном послании другу Дэзику, Давиду Самойлову, о моем браке с американским славистом и отъезде, из-за которого под угрозой оказался выход двух свеженьких фильмов.
Перед самым уходом он попросил, если вдруг мне удастся встретить Иосифа Бродского в Америке, передать ему, что «Козаков читает его стихи». Не особенно веря в то, что такой случай может представиться, я пообещала.
Случай не заставил себя очень долго ждать. На второй год пребывания в Америке, в штате Вермонт, где мой муж Кевин работал в колледже, мы услышали о предстоящем выступлении Иосифа Бродского в каком-то близлежащем городке – и сразу приняли решение туда ехать. Увидеть и услышать Бродского было сравни чуду, а тем более я радовалась возможности передать ему слова Михал Михалыча. Как только Бродский закончил свое чтение, я протиснулась к нему сквозь плотный круг обступивших его людей.
– Я из Москвы не так давно, актриса, мой хороший знакомый, Михаил Козаков – актер и режиссер, с которым вы должны быть знакомы, просил передать вам привет и еще… что он читает ваши стихи в своих выступлениях! – выговорила я, аккуратно подбирая слова. Иосиф выслушал мою длинную фразу и тут же среагировал безапелляционно:
– Надо читать свои стихи, так ему и передайте!
Застигнутая врасплох его словами и слегка оскорбившись за Михал Михалыча, я решила пояснить:
– Но он очень хорошо это делает, правда!
И тут же получила в ответ: