— Смеешься, — говорит она, — а, между прочим, так оно и есть.
— Не сходи с ума, Рути, об одном тебя прошу.
По имени он обычно называет ее, когда наглеет.
Охранник выпрямляется и зажигает свой косяк.
— И не жди, чтобы еще один премьер впал в кому. Слишком трудная это работа, чтобы браться за нее по второму разу.
— Чем мне тогда заниматься?
— Волонтерить. Или в школу возвращайся. Начни новую карьеру. Поставь себе цель, има. Смотреть за помидорами — это слишком легко.
— Кто меня возьмет сейчас, такую старую? На что я годна, кроме как ухаживать за умирающими, которые медлят с уходом?
— Что ты, что я, — говорит он. — У нас семейный бизнес.
Она смотрит на него изучающе, делая глоток из стакана, — смотрит на своего взрослого, но не расцветшего сына. Может быть, здешний воздух не все сделал, на что она рассчитывала.
Рути поднимает руку и щиплет его за щеку, да так крепко, что он отводит ее ладонь.
— Не надо тебе всю свою жизнь привязывать к одному человеку, — говорит она. — Герой или злодей, вот он уходит — и остаешься без всякого собственного смысла.
— Не говори так, има. К тебе-то это уж точно не относится. Тебя нанял Генерал, но работала ты все время на Иерусалим. Спустись, прогуляйся. Погляди, как переменился город, на который ты трудилась как каторжница.
Умный мальчик, думает она. Умный мальчик. Может быть, он взрослее, чем ей казалось.
2002. Капри
Они спят в машине около Моло Беверелло и просыпаются, чтобы успеть на ранний паром. И только когда судно на подводных крыльях поднимается над водой, Z осмеливается распрямиться. Ему щекочет нервы вид отдаляющегося Неаполя за кормой.
Сойдя на Капри, Z и официантка садятся в открытое такси с тканевым навесом и едут по извилистой дороге к главной площади в верхней части острова.
Официантка ведет Z через нее, а затем они спускаются по чудесным улочкам, где она останавливается у всех витрин бутиков: им обоим надо будет вернуться за приличной одеждой.
Дорожка, проложенная по круче над морем, кончается у смотровой площадки отеля. Тут все как она обещала: отель высится над скалами Фаральони и морским простором.
Z не помнит уже, когда у него в последний раз захватывало дыхание от чего-либо, кроме страха.
— Ты с детства так? — спрашивает он ее.
— Да, с детства. В Париже — «Крийон». На Капри — «Пунта Трагара». В любом месте есть один отель, который считается самым-самым, там-то мы и селимся.
— И, несмотря на все это, ты решила заделаться этакой скромной труженицей, живущей в тесной квартирке, где слишком много соседок.
— Богатые родители требуют, чтобы дети через такое прошли в порядке инициации. Иначе они могут стать чудовищами. По крайней мере, так мы учимся делать вид, что благодарны за то, что имеем.
Z подходит к перилам на краю площадки. Официантка говорит ему, чтобы стоял и общался с природой, а она займется регистрацией.
Вид, куда ни взгляни, открывается величественный; Z смотрит на залив внизу, на все эти гигантские яхты — в десять раз больше берлинских. Ловит себя на том, что скучает по плаванию под парусом с Фаридом. Это смущает, ведь Фарид — убийца, хоть и удаленный от места событий. И еще больше смущает то, что он сам тоже убийца, хоть и удаленный от места, где взорвалась эта бомба весом в тонну.
Выводит Z из нерадостного забытья любящая рука. Официантка, просунув палец в петлю для его брючного ремня, тянет его к себе.
У нее ключ от номера с огромным латунным брелоком. Ключ висит на указательном пальце другой руки, не занятой его джинсами.
Он обнимает ее одной рукой, желая, наоборот, притянуть ее к себе, ощущая ее ласку. Сладкое чувство, что они пара, две половинки. Вот какой, чувствует Z, может быть жизнь по другую сторону от этих адских ужасов.
— Пошли, я тебя покормлю бурратой, — говорит она, — и напою водкой. А потом мы будем трахаться и немножко спать, а потом я отведу тебя в один из бассейнов и там пристрою на металлической полочке. В ней миллион крохотных дырочек, из каждой бьет струйка. Можешь там полеживать и румяниться под солнцем, как сосиска, а пузырьки будут избавлять тебя от забот.