Конни кивнул, расплачиваясь со служителем стоянки. Они вырулили на дорогу, огибающую аэропорт, и влились в транспортный поток.
— Там все по-прежнему, как и до твоего отъезда. Каждую неделю убираются, и кто-нибудь заходит через день проверить, все ли в порядке.
— А моя машина?
— Я ее беру сам и езжу на ней в выходные, — ответил Конни. — Она в прекрасном состоянии. — Он обогнал частное такси — микроавтобус, остановившееся, чтобы взять пассажиров. — Меня всегда тянет туда. Ты очень умно поступил, купив дом, который снимал. И купил в нужное время, когда на рынке все было спокойно. Теперь приобрести дом на побережье — целая проблема, если, конечно, ты не собираешься строить его по кирпичику с самого начала.
Тогда тебе придется быстренько расстаться с двумя-тремя миллионами.
— Ого!
Конни бросил на него быстрый взгляд. — Что ты подразумеваешь под этим ОГО, парень? Ты когда-нибудь считал, сколько миллионов у тебя?
— Нет, — проворчал Николас. — Сказать по правде, я никак не могу привыкнуть к моему богатству. Я чувствую себя с ним не совсем уютно.
Конни кивнул: — Да. У денег есть своя карма. Их надо усмирять, как необъезженного жеребца.
— Стараюсь, — ответил Николас, когда Конни прибавил газу, устремляясь в восточном направлении по Ванвикскому скоростному шоссе.
Дворники, смахивающие капли с ветрового стекла, издавали звуки, чем-то напоминающие ритмичную музыку. И только когда они проехали Патчог, Николас заговорил опять:
— Дурные новости долго шли за мной по пятам. Теперь они уже опередили меня. Они такого рода, что я предпочел бы, чтобы ты ни в коем случае не впутывался в это дело. Лучше всего ты сможешь мне помочь, находясь не в эпицентре, а на периферии.
— Насколько все плохо? — спросил Конни абсолютно бесстрастным голосом.
— Я как будто попал в туннель, — ответил Николас, — и, по правде говоря, не знаю, выхожу ли из него.
— Это плохо, — сказал Конни. Он быстро улыбнулся Николасу. — Но хорошо, что у тебя есть друзья в такой ситуации.
— Знаю.
— Но друзьям не говорят «не впутывайся». Ник. Им не говорят оставаться на периферии, когда они могут помочь тебе уцелеть.
— Конни...
— Я не собираюсь позволять тебе связывать мне руки за спиной, а затем видеть, как тебя бьют.
Ни слова не было сказано о Терри Танака и о долге Конни перед Николасом. Японцы никогда не говорят о «гири». Все знают, что это явление живет своей жизнью в сознании людей, существует в воздухе, которым мы дышим, и без него мы не люди.
— О'кей, — ответил Николас.
Все остальное он оставил невысказанным. Когда Конни свернул с Монтокского шоссе на автостоянку перед большим универмагом в Вест-Бэй Бридж, он произнес:
— Здесь ничего не изменилось.
Конни с силой тормознул. Фары «Бьюика» высветили пустующие места.
— Твоей машины здесь нет, — заметил он.
— Это хороший знак, — ответил Николас, подумав, что это, конечно, Жюстина взяла ее со стоянки. — Просто высади меня возле дома.
— Я могу поболтаться поблизости, если хочешь.
Николас понимал, что имел в виду Конни. Тот хотел быть где-нибудь поблизости, если что-то случится.
— Ты был бы более полезен мне в городе. У меня есть несколько дел, которые я мог бы тебе поручить. — Он протянул Конни завернутую в лист бумаги аудиокассету, которую Николас записал во время перелета. — Прочти, когда приедешь домой, — сказал он, указывая глазами на бумагу.
Конни взял кассету и листок, вырулил от стоянки и направился на Дюнную улицу, идущую вдоль побережья. Было уже поздно, и пляж пустовал. Только какие-то ребята стояли у своих машин, курили и, вероятно, пили. Но городишко выглядел очень мирно, как место действия какой-нибудь сказки. Казалось, что сейчас на улицу выйдут плюшевые мишки и начнут плясать.