Сборник "Николас Линнер+Отдельные триллеры",Компиляция. Книги 1-12: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сасими — кушанье из сырой рыбы.

Бомбори — декоративный фонарь.

Рёти — наследственное земельное владение, аналог западноевропейского феода.

Кандзаси — декоративная шпилька для волос.

Поднебесная империя — так в прошлом именовали Китай.

Токонома — центральная деталь интерьера традиционного японского дома, представляющая собой нишу, где располагаются небольшие украшения — свиток с лаконичной картиной или выполненной искусным каллиграфом надписью, а также ваза с цветами.

Дохё — круглый ринг для борьбы “сумо”.

Третий кузен — ступень в иерархии китайской мафии.

Горгулья — рыльце водосточной трубы в виде фантастической фигуры в готической архитектуре.

“Коппо” — букв.: скелет, костяк, телосложение.

Саккацу дзидзай — свобода смерти и возвращение к жизни; ки-сан — Использование благоприятного момента; ринки-охэн — приспосабливаемость ко всем обстоятельствам. (Примеч. автора.)

...Линнер теперь его единственная надежда. — Прошло много лет с тех пор, как Линнер покинул “рю”, но традиции в Японии бережно хранятся. Проторов надеялся, что код окажется тем же самым. (Примеч. автора.)

Вотан — верховный бог в древнегерманской мифологии.

Хаха-сан — авторская неточность. Когда японцы говорят о матери, они используют либо слово “хаха”, либо более уважительное “ока-сан”. Сочетание “хаха-сан” не употребляется.

Оба — тетя.

Акума — дьявол, черт, сатана.

JNR — японские государственные железные дороги, приватизированы в 1987 г.

Монцуки — одежда с фамильным гербом; хакама — подобие широких шаровар, напоминающих юбку.

Одзэки — титул в борьбе “сумо”, на ступень ниже, чем ёкодзуна.

Эрик ван Ластбадер

Белый Ниндзя

Токио, осень

Он проснулся, и его глазам открылась кромешная тьма. За окном был полдень, но здесь, в отеле «Кан» на грязной окраине Токио, издавна облюбованном заезжими бизнесменами, было темно, как в могиле: остальные ставни своими цепкими, как у ворона, когтями задраили окно.

Эти кладбищенские метафоры не случайны. Сама комната была немногим просторнее гроба. И пол, и потолок обиты ковровым материалом серого, покойницкого цвета. Поскольку их разделяло, кажется, не больше четырех футов, любое освещение в комнате оказывало бы неприятно-тошнотворный эффект на постояльцев, особенно в момент, когда они просыпаются.

Но это было не главное, из-за чего Сендзин не включил свет, проснувшись на своем жестком ложе. У него были более важные причины оставаться в темноте.

Сендзин думал о матери, а это всегда было так, когда он напивался или замышлял убийство. Вообще-то у него было две матери: одна — та, которая родила его, а другая — та, что вырастила. Второй матерью была его тетя — сестра матери — но он ее всегда называл Аха-сан, то есть мамой. Это она вскормила его, когда родная мать имела наглость умереть через неделю после его рождения от инфекции, вызванной трудными и долгими родовыми муками. Это Аха-сан остужала его пылающий лоб, когда он болел в детстве, и это она согревала его своими руками, когда его знобило. Она пожертвовала всем ради Сендзина, но он в конце концов просто ушел от нее, даже не попрощавшись, — о благодарности уж и речи не могло идти.

Но это, конечно, не значит, что Сендзин никогда не думал о ней. Вот и сейчас, уставившись в темную пустоту, он вспоминал, как вымещал свою злобу на ее мягкой и белой, как сладкий зефир, груди, как она отдавала ему всю себя, как он постоянно преступал все границы, но встречал в ответ лишь ее любящий взгляд. Он наносил удары, желая только одного: чтобы и его ударили в ответ. Но она вместо этого опять привлекала его к своей мягкой груди, веря, что он отринет свои обиды на весь мир, окунувшись в море ее бесконечной доброты.

И только сон остался с ним, как шлак на почерневшем склоне давно потухшего вулкана: Сендзин наблюдает за тем, как Аха-сан зверски насилуют в очередь. Омерзительное чувство удовлетворения, граничащее с восторгом, охватило его. И оно без всяких дополнительных физических средств вызвало у него самый настоящий оргазм, причем необычайной силы.

Долго Сендзин смотрел на молочно-белые капли его собственного семени, медленно стекающие по стене. Наверное, опять задремал. Потом он перевернулся на спину и встал с кровати. Двигаясь бесшумно, как призрак, он мгновенно оделся и покинул комнату, не потрудившись даже запереть за собой дверь.

Было далеко за полдень. Свинцовое небо повисло над городом. Оно казалось плотным, как металл, и мягким, как замазка для окон. Копоть промышленных предприятий повисла в воздухе, тягучем, как сироп. На лицах многих — белые марлевые фильтры, причем не только у проносящихся мимо мотоциклистов, но и у пешеходов, беспокоящихся за состояние своих легких.

День поборол ночь, его свет заменил неоновое свечение ламп. А что он еще заменил? Густую тьму бесцветной мутью, жидкой и едкой. Чувствуешь себя как на дне морском, куда никогда не достает луч солнца.