— Найди Удэ. — Взгляд толстяка был устремлен вдаль. — Удэ взял то, что твой отец хотел тебе передать.
Майкл склонился еще ниже. Каждый вдох и выдох давался толстяку Итимаде с трудом. Такие звуки могли бы издавать старинные часы, нуждающиеся в починке.
— Документ Катей, — прошептал он. — Что это такое?
— Твой отец украл его у Масаси. — Похоже, Итимада уже ничего не слышал. — Масаси пойдет на все, чтобы его вернуть. Это он послал сюда Удэ.
— Кто такой Удэ?
— Тот, кто меня подстрелил, — сказал толстяк Итимада. — Я в него попал?
— Он был ранен, — сказал Майкл. Времени оставалось совсем мало. — Итимада, что такое документ Катей? Взгляд умирающего опять переместился на Элиан.
— Спроси у нее, — сказал он. — Она знает.
— Что?
Толстяк улыбнулся. Он явно видел что-то, доступное лишь ему одному. То, что находится за пределами жизни?
— Вера, — сказал он, — и долг. Теперь я понял, что значат эти слова. Это одно и то же.
И он испустил дух.
Майкл закрыл ему глаза. Он почувствовал страшную усталость, казалось, он мог бы проспать целую неделю. Но оставалось столько вопросов, и каждый из них требовал ответа.
Он посмотрел на Элиан. Кто она такая? Еще один вопрос, ответа на который пока нет. Но не сейчас. Сначала нужно выбраться отсюда, залечить свои раны и выспаться.
Элиан встала и церемонным жестом подала ему меч.
Майкл вдруг осознал, что она спасла ему жизнь, а он так и не поблагодарил ее. Он отер с лица кровь.
— Как твоя рука?
— Думаю, так же, как твой нос, — ответила Элиан.
— Однако меч ты держала крепко.
Она слабо улыбнулась.
— Пойдем.
И они начали свое мучительное путешествие обратно, к цивилизации.
Весна 1947
Токио
Все дело было в том, что Лилиан Хэдли Досс ненавидела своего отца. Она вступила в объединенную службу организации досуга войск только из-за его постоянных нападок.
И хотя ей нравилось, что на сцене она приковывала к себе всеобщее внимание, каждая минута, проведенная вдали от дома, превращалась в пытку. Ей не хватало друзей, она чувствовала, что отстала от жизни. Лилиан не знала, что сейчас носят, и в ходу ли те жаргонные словечки, которыми она пересыпала свою речь. Ей снился один и тот же кошмар: она дома, в кругу своих самых близких друзей, а они все смеются над ней.
Лилиан ненавидела отца за то, что он заставил ее приехать в эту презренную страну. Но еще больше — за то, что он, по ее мнению, был повинен в смерти братьев. Именно Сэм Хэдли воспитал в своих сыновьях чувство долга перед родиной. Долг! Умереть — в этом заключается их долг? Где тут хоть капля здравого смысла? Но Лилиан знала, что здравого смысла на свете больше не осталось. Благодаря войне.
У нас была такая дружная семья, думала Лилиан. Она помнила, как весело бывало на Пасху и как все долгое лето она ждала, что братья приедут из своей военной академии на День Благодарения.
На Рождество они все вместе украшали елку, прятали под ней подарки в красивых обертках, пили приготовленный мамой горячий яичный коктейль с ромом и распевали рождественские гимны. Что в этом плохого? Лилиан, сколько себя помнила, всегда ждала этих праздников. Куда бы не занесла судьба семейство Хэдли, праздничный ритуал соблюдался неукоснительно. Праздники приносили уют в мир казарменной размеренности. Они были событием, семейным торжеством. Спустя какое-то время Лилиан стала связывать с ними само понятие «семья».
Теперь, со смертью братьев, все это прошло. Все унесла с собой глупая, дурацкая война. Не стало ни ощущения надежности, ни семейного уюта, больше некуда было стремиться. Остался лишь Сэм Хэдли с его бесконечными невыносимыми обеденными разглагольствованиями о войне.
— Смерть, — сказал генерал Хэдли как-то за обедом, за несколько недель до того, как Лилиан встретила Филиппа, — необходимый и в общем-то полезный побочный продукт войны. Что-то вроде естественного отбора. Выживают сильнейшие. Война — это встряска. На протяжении истории войны вспыхивали и вспыхивают регулярно, и это закономерно. Как Великий Потоп в библейские времена, война очищает Землю, дает возможность начать все сызнова.