Расширенные зрачки, покрасневшие ноздри.
— Почему бы тебе не пойти в туалет и не покурить травки.
Это странный способ признаваться в любви.
Когда я вижу только твою печаль.
Если тебе просто надо выплакаться.
Найди кого-нибудь другого...
— Ладно, хватит болтать.
Легкий щелчок утонул в громкой музыке, но Николас заметил предательский блеск стального лезвия.
— Жюстина.
— Оставь ее в покое. — Рука пуэрториканца опустилась. — Вот, получай.
Его движение было очень быстрым и ловким. Он научился этому на улице, где есть только одно правило: выжить любой ценой. Такие люди иногда опаснее профессионалов — в силу их непредсказуемости. Восьмидюймовое лезвие могло за какую-то долю секунды вспороть Николасу живот.
Он блокировал удар левой рукой, а правой ударил пуэрториканца в бок. Не было слышно ничего, кроме музыки; их яростные движения сливались с движениями танцующих в едином мощном потоке.
У пуэрториканца отвисла челюсть, и его голова откинулась назад, прямо как на картине Мунка “Крик”. Он попытался выпрямиться, но Николас ткнул его носком ботинка в подъем правой ноги. Пуэрториканец закачался на глазах изумленных соседей и, падая, задел кого-то вытянутой рукой.
Все это выглядело довольно комично, но Николасу было не до смеха.
И вот мы здесь Волшебный миг
Среди нитей, из которых ткутся мечты...
Жюстина посмотрела на человека, распростертого на полу; рядом с ним лежал нож.
— Жюстина...
— Как ты меня нашел? Что тебе надо?
— Жюстина.
— Я больше не могу. Прошу тебя, прошу. Неужели ты не понимаешь, я...
И вот ты
Несешься, как демон
От станции к станции...
— ... оплакивала тебя.
— Жюстина, я пришел сюда...
— Мне теперь все равно.
— ... чтобы сказать, что я люблю тебя.
Слезы катились из ее глаз. Воздух был насыщен музыкой: натужные голоса, вкрадчивый завораживающий ритм.
— Прошу тебя. — Слышит ли она его? — Я люблю тебя. — Жюстина вдруг прижалась к Николасу. — Жюстина, я...