Врагу пожелаю: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кристина поднялась, не видя и не чувствуя собственного тела, нашла в траве джинсы, осмотрела их, облегчённо вздохнула, точнее, облегчённо всхлипнула: они чистые и не рваные. В них можно добраться до норы. Она оказалась в гостинице, с ней приветливо поздоровались охранники и дежурная на рецепшене. Кристина поднялась в свой номер и повесила с наружной стороны двери табличку: «Прошу не беспокоить».

Закрыла дверь на два оборота изнутри, сбросила с себя всё и сползла на пол, легла, подтянув колени к лицу, зарыла в них звериный рык, как недобитая волчица. И опять прошли минуты, часы или годы… А она всё жила.

Когда вернулась способность соображать, первой мыслью было: если их взяла полиция, если полиция сейчас придёт, чтобы она дала показания, нужно сказать, что она не выходила целый день. Нет, её же видели в холле. Сказать, что была в ближайшем кафе на свадьбе. Потом поняла, что полиция её бы не бросила. Это было что-то другое. Но если есть у неё какая-то защита, то пусть никто об этом не узнает. Перед глазами замелькали лица: приветливые лица людей, которые ей улыбаются здесь, лица соседей и знакомых. Кристина слышала за спиной: «Она приехала из России, чтобы отбирать наших мужей. Они все такие, их во всех странах зовут „наташками“. „Она ездила в Грузию, потому что мало наших мужиков. Они все такие, интеллигенты, блин“».

Время шло. Никто не звонил, никто не стучал в дверь. В кармане джинсов лежали телефон, деньги, носовой платок. Наверное, она пошла без сумки, чтобы руки были свободны. Она собиралась ими обнимать город. Кристина напряжённо решала технические задачи. Последствия… Болезни, беременность, какие-то следы. Она вошла в ванную, осмотрела себя перед большим зеркалом. Лицо белое с красными пятнами на скулах, как будто она выскочила из пожара, на бёдрах синяки, на внутренней стороне струйки крови. Боль от внутренних разрывов. Открыла аптечку: там бинты, пластырь, йод. Не то. В её дорожной сумке всегда лежала косметичка, которая считалась аптечкой. Но она редко туда заглядывала и не обновляла ничего, конечно. Давно никуда не ездила. Открыла. Там был валидол в таблетках, который ей когда-то положила мама, и много пакетиков с марганцовкой. Тоже от мамы.

Кристина трясущимися руками выковыряла одну таблетку валидола, таблетка рассыпалась в её пальцах. Она вздрогнула от холодного, химического запаха, бросила упаковку на пол. Марганцовка. Мама считала это самым лучшим антисептиком… В каких случаях? Раны и царапины. Кристина вернулась в комнату, включила электрический чайник, пока закипала вода, поставила перед собой высокую термокружку для кофе с эмблемой издательства и стала механически разрывать один пакетик за другим, высыпая в кружку ржавый порошок. У него был тоже резкий и химический запах, но более горький и беспощадный. Он, наверное, на самом деле убивает все. Кристина залила это кипятком. Посмотрела на столик у окна. Там в вазе стояли для неё белые розы, на блюде лежал розовый с золотом виноград «дамские пальчики». Стояла высокая бутылка мандаринового сока с узким горлышком. Кристина отпила несколько глотков, остальное вылила прямо в вазу с виноградом. И вдруг подняла самую большую гроздь, сжала её, так что потекла его розовая кровь на пол, на её пальцы ног. Она поблагодарила благоуханный город за гостеприимство.

Затем взяла кружку и вылила жидкость точно в горлышко бутылки. Руки больше не дрожали. Она легла в ванну, прямо на белый голый, холодный кафель без воды, раздвинула ноги и залила в себя этот кошмар, эту смесь для убийства инфекции. Может, всё и сожгла внутри, хотя она немного разбавила холодной водой. Всё равно уже ничего не чувствует. Вытекала из неё эта чёрная жидкость тёмно-малиновыми струями. То ли инфекцию вымывала, то ли её кровь, то ли её женскую жизнь с концами.

Потом Кристина дрожала в очень горячей ванне, в которую тоже высыпала ржавый порошок, потом оказалась под лёгким белым одеялом на крахмальных белых простынях. Как они помешаны на белом! От поминальных или свадебных мелодий, откуда-то налетевших красивой атакой голосов а капелла, вдруг заработала голова. Мысли затрещали тихо, как хворост, который подожгли. Что произошло? Почему она так сломалась? В её жизни бывало всякое. Она — не ребёнок, не знающий жестокости мира. Она взрослая женщина, у неё сын заканчивает школу в Англии, у неё опыт с разными мужчинами, она не новичок в страданиях, мягко говоря. А это… Она даже не очень пострадала. Даже если… Всё поправимо. Почему ей кажется, что это конец? Потому что никто не знает в теории, что это такое на самом деле — насилие. Насколько это страшнее убийства, боли, увечий, голода и нищеты. Это нельзя никому объяснить, и жить с этим неизвестно как. Кажется, ночь даёт ей поблажку. Она засыпает… Да, ей уже снится сон, и она понимает, что ей снится сон… В нём она идёт в белой-белой одежде. Она идёт… О боже.

Эта длинная очередь обнажённых людей — очередь в газовую камеру. Это Дахау. Она хотела путешествовать параллельно с Ефимом Лазаревичем, он её взял с собой. Кристина идёт очень медленно, она видит чётко все лица. Все живые голые тела. Человек с гордым профилем, с кудрями, отливающими серебром, он спокойно и целомудренно прикрывает свою наготу усталыми, интеллигентными руками с длинными пальцами, — это же ГБ. Он смотрит на неё печально, он прощается. Кристина поворачивается, видит за собой надсмотрщика в чёрном костюме и белой рубашке. Она его узнала сразу. Это тот, из парка, насильник, который был в центре. Она молча задаёт ему вопрос, и он кивает. Он ей разрешает увести с собой из этой очереди в смерть её учителя, её нежного мужчину. Кристина протягивает к нему руку, она говорит:

— Пойдём.

— Нет, — отвечает ГБ. — Ты можешь взять только одного. А я хочу туда, куда меня ведут. Мне интересно улететь дымом и остаться на земле пеплом. Возьми её, она не может больше идти. Видишь, она упала, они сейчас будут бить её прикладами.

И Кристина видит древнюю красавицу-старуху, которая почти лежит на земле, прижав руки с пульсирующими жилами к погасшей груди.

— Пойдём, — говорит ей Кристина.

— Нет, дочка, — отвечает старуха. — Я смогу дойти. Я устала. Я замёрзла. Я там согреюсь. Возьми её, она ещё не умеет ходить.

Кристина поворачивает голову и видит большую семью. Они все очень похожи. Молодые женщины и их мужья, красивые и темноглазые, с ними дети, которые идут так же серьёзно, как взрослые. Никто не плачет. Грузный человек с седым ёжиком несёт на руках совсем маленькую черноглазую кудрявую девочку. У неё в глазах паника и понимание, у этой крошки. Но она крепко обнимает за шею деда. И не смотрит назад. Она, как вся её семья, смотрит туда, вперёд, куда их ведут. Кристина протягивает к ребёнку руки, но дед говорит:

— Нет, мы должны быть вместе. Наши дети нужны только нам. Я не оставлю девочку на муки.

Кристина заплакала и встала перед ним на колени.

— Это неправильно. Я её полюбила. Я стану её семьёй.

И подошла худая седая женщина с ясными очами. Она сказала:

— Отдай ей ребёнка, Ефим. Ты просто не можешь разжать руки, я тебе помогу. Почему муки? Ева пойдёт с этой женщиной по земле. Она научится ходить по земле. Ты понял?

И он отдал ребёнка. Кристина целовала ему руки. Прижимала к себе тёплое маленькое сердце, вдыхала запах сразу родных кудрей.

— Они уйдут не навсегда, — шептала она в маленькое ушко. — Они когда-нибудь обязательно к тебе вернутся. Вот увидишь.

Затем поворачивается к надзирателю — палачу-насильнику и требует:

— Открой нам ворота.

Он хмуро кивает. Но вдруг Кристина оглядывается на зов. Нет, её не окликнули, её остановили взглядом. И она помертвела. Это же её Василёк. Её голубоглазый, золотоволосый, светящийся от худобы Василёк. Он не в английской школе, они его схватили! И он молча смотрит, как она уносит чужого ребёнка из очереди за смертью.

Кристина бросается к палачу, не выпуская из рук Еву. Она просит, она говорит:

— Это мой сын!

Палач молча кивает ей на девочку. Чтобы она её вернула в эту очередь, и тогда ей отдадут Василька… Все смотрят молча и сурово. И тогда Кристина спускает с плеч свой белый балахон, он падает у ног, кладёт на него ребёнка и ложится перед палачом на голую землю. Раздвигает ноги.

— Возьми меня, как там, в парке, или я разорву тебе горло. Зубами, руками. Ты не успеешь меня убить.

Он смотрел на неё тупо, напряжённо. И вдруг что-то блеснуло в его тусклых глазах. Что-то блеснуло. Ну, не слеза же. У него не может быть слёз, как не было бы крови, если бы она впилась в его горло. Он кивнул. Кристина взяла Василька за руку, тот протянул ладони, и она положила в них Еву, надела белый балахон. Они пошли к открытым воротам. Переступили в жизнь, оглянулись. Очередь в смерть подняла им на прощанье белые, светящиеся руки.

Кристине казалось, что она проснулась, потому что она ясно видела лица и слышала голоса своих московских соседей, людей, которых встречала каждый день во дворе. Но нет… Они втроём ещё на выжженной пустынной дороге. Она просто видит свой дом и своих соседей. Там происходит что-то страшное. Люди в чёрной форме стучат прикладами в двери, отбрасывают детей, отталкивают женщин, они хватают книги и швыряют их в окна. Они топчут ногами детские ноутбуки и планшеты. Или идут грубыми ботинками по ярким игрушкам… Женщины тихо стонут, дети плачут. Бывший одноклассник Василька прячет лицо и сжимает беспомощные, длинные руки подростка в коленях. Он стыдится своего страха, он не может защитить мать и младшую сестру. Рядом его молодой учитель с белым лицом. Эти фашисты в чёрном, наверное, сейчас поведут всех соседей в ту очередь, откуда Кристина ведёт детей. Чёрные типы поворачиваются рожами к Кристине. Она узнает их. Как их не узнать. Они живут в одном с ней доме. Вот этого — рыжего, с плоским лицом и узким лбом, зовут как её сына — Василий. Его не держали больше года ни на одной работе, он пропивает то, что осталось после матери, которую вогнал в гроб. Кристина обходила его с брезгливостью из-за ужасного запаха. То ли он не моется, то ли не отмывается, то ли это его запах, как у скунса, чтобы не перепутали с человеком. От него все шарахаются. Значит, Васька-рыжий нашёл работу и друзей.