Врагу пожелаю: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кристина, кажется, впервые в жизни делала работу не по заказу, не к сроку, не конкретному работодателю. Она сама была своим работодателем. Как-то пошла в ритме биения пульса, поплыла по крови вен, услышав шёпот и взрыв сердца. Она встретила человека.

Она встретила человека. Он воевал с фашизмом, попал в плен, выжил в Дахау. Дожил до девяноста двух лет, оставаясь активным учёным, умницей. Пару недель назад он на своей машине подвёз её домой. А на прошлой неделе его убили в московской больнице. Он приехал туда сам, к знакомым врачам, жена заплатила двести пятьдесят тысяч рублей за удаление желчного пузыря, его сердце позволяло операцию. Жена — доктор медицинских наук. Его выписали на третий день, сказали, что всё погасили, что всё не так остро, и вернули какую-то сдачу. К ночи его увезли по «скорой» в больницу Балашихи, где они жили, он промучился адской болью до утра. До смерти. Врачи этой последней больницы сказали, что ему ничего не делали. Ни-че-го! Просто дали болеутоляющие. Заглушили боль… Боль войны, боль Дахау, боль страданий из-за всего, что он видел потом. Это был очень внимательный, страдающий и понимающий человек.

Кристина походила по квартире, выпила кофе, включила компьютер, прочитала записи их бесед, его воспоминания…

«Кому это теперь надо, — печально сказала Эмма, его жена. — Они кричат по телевизору лозунги и бравурные песни. Они опять ходят строем. Им не нужно ничего знать про горе и смерть».

Конечно, нужно. Огромному количеству людей нужно — знала Кристина. Нужно только написать… Нужно только так написать… Это возьмут разные издательства, если так написать. Как было и как диктует её ноющая душа. Она успела спросить у Ефима Лазаревича, нужно ли изменить его фамилию. Он ответил:

— Зачем? Кто меня помнит…

— Но это не документальная проза, как у Алексиевич[1]. Я так не сумею. Так мало кто сумеет. Опросить четыреста-восемьсот человек, войти в страшные судьбы, изложить это так достоверно, как будто она была там и фиксировала всё, стоя рядом. Её Нобелевка — это орден за мужество и отвагу, за способность пройти всё со своими героями и выжить, ничего не забыв. А у меня камерная художественная проза, я обобщаю, ухожу от событий в жизни одного человека. Я спасаюсь воображением, путаю следы и раздвигаю над своими героями и, главное, над собой грозовые тучи. Это вымысел. Я так всегда и пишу: «Все события и персонажи вымышленные». Это будете уже не вы, а, наверное, я. Там и тогда. Я дрожу и плачу, читая ваши воспоминания. А вы всякий раз после интервью смеялись в своём кресле, рассказывали анекдоты. Эмма поила нас чаем с пирожными. И всё равно я дрожала от страха.

— Я согласен, — сказал Ефим Лазаревич. — Я согласен быть не только собой. Я и есть не только я. Я — ребёнок, за которым пошёл в газовую камеру Януш Корчак. Я — польская акушерка, которая приняла в лагере для беременных три тысячи родов. И не было у неё ни одной смерти в этом аду, грязи, холоде, голоде, истязаниях. Лагерный врач ей завидовал: в нормальной практике такого не бывает. Им приходилось топить младенцев, в первую очередь еврейских, а матерей отправлять в газовые камеры. Чтобы освобождать места для других. Я согласен. Напишите мою фамилию и ваши слова о том, что всё это вымышленные события. И, прошу вас, дрожите над тяжёлыми событиями чужой жизни. Тогда у того, что пережили мы, будет смысл.

И они убили Ефима Лазаревича на прошлой неделе. Здесь и сейчас. От ненависти Кристина сжала зубы. Открыла новый документ и написала название:

Только начать писать было никак невозможно почему-то. Устала, наверное, очень трудным было это путешествие с Ефимом Лазаревичем. А теперь его душа ещё летает над родными местами. Сорок дней будет летать. Он и её увидит, даже если она уедет в отпуск в кои-то веки. Кристина позвонила приятельнице, литератору из Тбилиси Елене, попросила заказать ей номер в гостинице. Она всегда останавливалась в гостинице, даже если ездила к родственникам и друзьям. Так удобнее и им, и ей.

Процесс оформления путёвки прошёл быстро, потому что Кристине помогала и фактически всё за неё делала подруга Татьяна, владелица туристического бюро. Точнее, она делала, а Кристина внушила себе, что она под наркозом.

Елена встретила её в аэропорту. Вот Кристина и вернулась в эту сказку, которая её околдовала так давно. Так давно, что даже вспоминать страшно, как слишком мучительное блаженство, в которое путь заказан.

Они посидели немного в квартире Елены. Елена говорила, что всё ухудшилось, что ей надоели трудности, коррупция и ложь. Что надо спасать сына. Увозить в другую страну. Это было, конечно, очень печально. Елена и её мальчик будут тосковать по своей дивной родине. Даже если им будет намного-намного лучше в другом месте. Они ведь здесь не редкими наездами, как Кристина. Они здесь родились…

У себя в номере Кристина поняла, как правильно она поступила, вырвавшись из Москвы, из каторги дел, из плена работы, из нервотрёпки отношений. Она примет ванну, поспит, погуляет по городу. А завтра с утра позвонит по грузинской группе контактов. Это телефоны ещё с тех пор…

Первый раз её, дипломницу Литинститута, привёз сюда её руководитель диплома — ГБ. Так все называли главного редактора литературного журнала Григория Борисовича Кенегена, человека со сложным и запутанным генеалогическим древом. В роду у него были и русские дворяне, и немцы, и евреи. И все отразились в его внешности, в его повадках — повадках смелого, особенного человека и осторожного зверя, чующего свои инстинкты. У него был гордый и немного надменный профиль с породистыми носом и внушительным подбородком. У него были непокорные кудри, в которых блестело серебро, морщины на впалых щеках. И он делал то, что хотел. Был демократичным и свободным. Только инстинкты держал в клетке и цепях. Когда выпускники выбирали темы дипломов, он предложил Кристине тему грузинской семьи в мировой литературе и кинематографе. И такой интересный ход. Обзоры, анализ произведений и документальные авторские куски — отрывки сплетённых семейных саг современных, простых, как правило, многодетных семейств. В низких, густо заплетённых виноградом домах живут разные поколения, и там главное слово за древними стариками, а самые уважаемые члены семьи — несмышлёные дети.

— Ты увидишь, — сказал ГБ, — ты поймёшь, что такое может быть только там. И больше нигде.

— Я туда поеду? — спросила Кристина. Она никак его не называла, ГБ — неудобно, по имени-отчеству почему-то ещё неудобнее. На «ты» не получается, он даже не в два раза старше, на «вы» — почему-то тоже сложно.

Они до этого предложения не были знакомы. Он подошёл в коридоре, когда она стояла с однокурсниками. Её выбрали его инстинкты.

— Мы поедем, — ответил ГБ. — Я тебе покажу Тбилиси, познакомлю с людьми.

И Кристина поехала с ним. Отвезла перед этим маме сына, которого родила на втором курсе, посмотрела мимо мужа, сообщая ему лишь о том, что едет за материалом для диплома. Собственно, так оно и было. Мужа она разлюбила через месяц после свадьбы. Когда выяснилось, что у него полная беда с инстинктами. Они были не такими, которые она могла бы принять.

…Кристина вышла на лоджию, её душа ахнула от томления и восторга. Посмотрела на синее, не такое, как в Москве, небо и спросила у Ефима Лазаревича, как проходит его полёт над жизнью. Она его не забыла. Наоборот, нашла место, чтобы поговорить на посошок… Чтобы оторваться от надиктованного, напечатанного текста.

А под взглядом сверху с собой не лукавят. Конечно, ГБ повёз её не только для работы. Перед этим они встречались в его квартире, чтобы составить список материалов, необходимых в работе. Посмотреть фильмы. Составить план и конспект, найти места для грузинской саги, которую она спишет со своих чувств и глаз… Всё очень хорошо складывалось. Он был редким профессионалом. Во время работы он заваривал чёрный-пречёрный чай. Ей наливал в большую белую фарфоровую чашку, себе — в высокий тонкий стакан, который никогда не мыл. Точнее, всякий раз мыл свежим чёрным-пречёрным чаем. Этот стакан был как прокалённое стекло, сквозь которое смотрят на солнечное затмение. У него и было затмение. Кристина знала тогда только одного мужчину, своего мужа. От него родила сына, он разбудил в ней женщину… И она каждый вечер в тоске слушала его дыхание. Она мечтала, чтобы он уснул. И это никогда не сбывалось. Кристина задыхалась от отвращения и ненависти. Такие чудовищные у него были инстинкты. А он — молодой, красивый.

Кристина быстро переоделась, то есть поменяла джинсы и майку на другие и побежала в этот город, к запаху магнолий, кофе, чебуреков, расплавленного сыра в хачапури. Она заходила в кофейни, пила, ела, разговаривала и смеялась с людьми. В одном месте гуляла свадьба, и пели а капелла мужчины. Это было чудо, не разгаданное в веках. Как они поют! А потом мелодию повела женщина, голосом гортанным и волшебным. И девушки сбросили туфли и поплыли в танце. У Кристины заболело сердце, заныли глаза от такой красоты.

Она бессознательно шла только по тем местам, где они гуляли с ГБ. А они уходили далеко. Туда, где кончались люди и кончался день. И день на самом деле стал прощаться с Кристиной, когда она смотрела со скамейки в парке на заходящее солнце. Смотрела сквозь тот прокалённый стакан, стекло, сквозь которое смотрят на солнечное затмение. А потом встала и почти побежала в глубь темнеющих тополей. Она так не хотела, но она вспомнила это. Как они прощались в его московской квартире, завершив очередной кусок работы. Он её уводил в тёмную спальню. Он не говорил, не признавался ни в чём, ни о чём не просил. Он просто её целовал. И в этом был такой контраст с инстинктами мужа. ГБ ждал ответа от её инстинктов, но она тоже умела держать их в клетке и цепях. Так они не подошли друг другу. Он медленно её раздевал и только целовал. У неё горели и распухали губы, и тело страдало в томлении. А его рот стонал всё ниже и ниже.

Потом он смотрел, как она быстро одевается и бежит к двери. Он старел на глазах. Он ей однажды сказал. Уже после Грузии: «Я постарел на сто лет». Потому что здесь, в этом городе, в этом страстном городе, в который он её привёз, чтобы сломать клетки и разорвать цепи, ничего не изменилось между ними. Она не ответила на зов его инстинкта. Или ответила, но скрыла от него этот ответ.

В Москве она вынесла истерику мужа, который приехал её встречать в аэропорт. Она просила этого не делать, уезжая. ГБ написал за неё диплом, весь — от первого до последнего слова. Она дома прочитала текст, оставила только фактический материал и цитаты, а всё остальное переписала. От первого и последнего же слова. ГБ пригласил её, чтобы отредактировать этот, её, текст. Читал внимательно и пристрастно. Ловил её между строк.

— Это «отлично», — сказал, не исправив ничего.

Прощаясь, поцеловал в лоб, как покойницу. Диплом она защитила на «отлично». ГБ перестал звонить. Кристина как-то набрала номер его журнала, ей сказали, что он там уже не работает. Вроде куда-то уехал. И всё. А Кристина промучилась с нелюбимым мужем ещё несколько лет. После развода позвала друзей в ресторан с грузинской кухней. Тут тоже было всё. Потом она несколько раз приезжала в Тбилиси в командировку, на какие-то встречи. Но только сейчас тот город вернулся к ней. Завтра она позвонит грузинской группе контактов. А этот день завершит одна. И она не спеша пошла в гостиницу.

Они шли ей навстречу, стройные мужчины в чёрных брюках и белых рубашках. Наверное, пели сейчас где-то на свадьбе. Тот, который шёл в центре и немного впереди, улыбнулся ей приветливо. Она ответила. Он подошёл слишком близко. Остальные их плотно окружили…

Ей показалось, мелькнуло всего мгновение. Она лежала в тёмной, холодной траве, смотрела в чужое враждебное, грозовое небо и страстно, безумно звала смерть. Это было самое сильное желание за всю её жизнь. Потом она вспомнит детали, боль, слова и запахи. Потом поблагодарит смерть за медлительность. Но этот момент, или час, или год, разломал её жизнь пополам. Вдруг её перестали терзать чужие руки и живые орудия убийства, голоса зазвучали иначе. Она слышала крики, рядом с ней пролилась не её кровь, она узнала по запаху, — и наступила тишина. И упала южная ночь.

[1] Алексиевич Светлана Александровна — советская и белорусская писательница. Автор художественно-документальной прозы.