Авдейкино горе (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

  АВДЕЙКИНО ГОРЕ

   Неправду говорят - середа да пятница четвергу не указчица. В середу приключилось Авдейкино горе: поcеял он оберег, что на второе рождение получил. Ходили с Фролушкой на село, а как вернулись - хвать-похвать: нету шарика-цветка чесночного, что на черном шнурке под нательной рубахой прятался. Перетерся, разорвался крепкий шнур - знать, не так уж крепок был! - упало, потерялось серебро заговоренное - а ну, как найдет кто? - беда, беда! В цветке том капелька крови Авдейкиной, настоящей. Потому и носить мог, не боялся.

   Думал Авдейка вернуться да поискать, ан не успел - солнышко взошло. А когда на лавку спать залезал, повстречался с Фролушкой взглядом - аж захолонуло все: предаст. И предал. Да не кому-нибудь - самому Лукичу рассказал. Как в избе просыпаться начали, сдернул Лукич Авдейку с лавки и давай ручищами охаживать. Хорошо, за волосья не хватал - мало их у Авдейки-то: перед самым рожденьем перед вторым выпадать начали.

   Помесил Лукич Авдейку, пошвырял по углам, зарычал, схлопнулся в ушана бурого и в окошко вылетел; ставни-то Мотенька открыла уже. Авдейка застыл комом на полу - ждал, пока срастутся перемолотые ребра. И в который раз проклинал хворобу свою: мало, что волос лишила, так и погубила не сразу - чуть не на всю зиму на печь уложила. Принимать чужое людское-то обличье Авдейка не умел пока, вот и ходил в чем преставился. А мог бы - хоть в кафтанчике да лапоточках с онучами. И порвись шнурок, завалился бы оберег за пазушку.

   Это Фролушка, змей, опять виноват. Все ластился, все проведывал, гостинцы носил. Глазки томные, голосок елейный, головенка белая маслом лампадным смазана. Змей и есть!

   Авдейка почти и не помнил теперь, как родился заново. Как-то так оно получилось, смутно. Жил-жил, болел-болел, совсем ослаб... А рядом все Фролушка мельтешил... Взял, вроде, за руку, приложился губками... Откуда фельдшер кровь выпускал... И стало Авдейке легко-легко... И очнулся у Лукича в избе... Дваждырожденным.

   Ничего, привык помаленьку. А цветок чесночный серебряный сестрица Мотенька подарила. Фельдшер и не спрашивал, куда Авдейкина кровь из круглой чашки девается. Одну капельку Мотенька в цветочек заперла и на шнурочек черный повесила. Знала, видать, про Фролушку. Но дурочку глухонемую кто станет спрашивать? Да и пережила она Авдейку ненадолго. Зато снова встретились.

   Кости наконец срослись, и Авдейка, дернув Мотеньку на прощанье за толстую косу, выскочил за дверь. Можно было нетопырем обернуться, но вчера-то ножками снежок топтал. Так и обронил заветный оберег, дуралей. Попадется человеку в руки - худо: разглядит он сквозь морок избушку Лукичову возле самого тракта, приведет народ с кольями осиновыми. А уж коли дайн его подберет - тут и думать страшно...

   Авдейка поежился и прибавил ходу. Приглядываясь, прислушиваясь, принюхиваясь. Босые ноги опускались в рыхлый снег, не оставляя следов. Не скользила по освещенной луной обочине Авдейкина тень, не вырывался пар из приоткрытого рта. Брел по запорошенному ночному тракту мальчик в рубашонке, оберег искал потерянный. Своя кровь, живая, в серебре обжигающем хранила тело мертвое от второй смерти. Пока при нем шарик-цветок чесночный, нет у металла страшного над Авдейкой власти. Лишь бы в чужие руки Мотенькин подарок не попал.

   Не попал. Как добрался Авдейка до захорона вчерашнего, позвала его кровь, потянула. Сунул руку в снег - вот оно, маленькое, колкое, родное.

   Авдейка разминал застывший черный шнурок - и не перетертый вовсе, а словно срезал кто - когда почувствовал что-то странное. Вроде бы не один он у сугроба, который с Фролушкой прошлой ночью навалили. Пальцы его продолжали неторопливо двигаться, а голова начала медленно поворачиваться. Описала полный круг, закрутив в складки бледную кожу на тоненькой шее. Так же медленно вернулась обратно. Никого. Лишь деревья отбрасывают на нетронутый снег лиловые тени да скорчился в захороне прибереженный со вчерашней ночи мужик.

   Авдейка сладко причмокнул и улыбнулся. Хорошо, все-таки, у Лукича. В первой-то жизни редко когда удавалось наесться досыта. У мамки с батяней семеро по лавкам, мал-мала-меньше, и все жрать просят. Авдейка старшеньким родился, но ни возрастом, ни ростом не велик был. И недужил. Зато живет дольше всех, хоть и другою жизнью; остальные-то давным-давно померли, поди.

   Потом в семье Мотенька шла - да что с бессловесной взять? Она и избу-то не сильно любила - все больше в лес бегала и с теленком в хлеву агукала. Из лесу и шарик-цветок чесночный серебряный принесла тайком. Видно, обронил кто-то...

   А и сейчас ведь - не часто Мотенька на село ходит, не тянет ее кровь человеческая. Зимой наружу и не ступает; с Лукичовых подранков живет. Зато по весне - выйдет Мотенька на двор, раскинет полупрозрачные руки, взмоет в небо темное рыжей вечерницей - и до самых холодов к запруде. Куда сельчане лошадей в ночное гоняют. То-то приволье! Вздохнув завистливо, Авдейка швырнул так и не ставший мягким шнур под ноги, а оберег сунул в рот - нетопырем возвращаться сподручнее.

   В оконный проем залетать не стал - упал на крыльцо, пригладил вихры и чинно вошел через дверь. Встрепенулась в горнице Мотенька, выскочила брату навстречу и остановилась вдруг, зашипела, попятилась. Авдейка как глянул назад, так и отпрыгнул аж до дальней стены: за порогом топтался Фролушка, поднимал ножки в валенках вышитых, а переступить не мог. На обледенелых досках корежилась Фролушкина тень, будто сажа печная - черная, будто рой пчелиный - пухлая. Изменилось и лицо у Фролушки: затянуло глаза сероватыми бельмами, а губы - вспучило. Нехорошо легли в рот новые зубы, повело всю челюсть на сторону. А глаза дайнам и вовсе не нужны: чуют дваждырожденных по запаху, слышат крик человеческой крови украденной, растворяющейся в чужом теле. Ею кормятся.

   Ох, и жутко Авдейке стало! Понял он, кто подрезал шнурочек черный. Кто хотел его, Авдейку, дайнам отдать, да сам попался. Не стерпел Фролушка, явился к захорону пораньше, но не сумел, видать, с дайном договориться по-честному. Триждырожденному можно ли верить! Вот и топчется у родной избы, а войти не смеет - не приглашен.

   - Авдейка! Авдейка! - прошелестело от двери. - Пусти, Авдеюшко. Пусти домой. Холодно...

   - Сгинь, нечистый! - крикнул Авдейка и оберег в ладошке покрепче сжал. А Мотенька снова зашипела.

   - Я чистый, я чистый, - хныкал Фролушка, стуча валенками о порог. Тень его билась о мерзлые доски. - Авдейка! Я домой хочу!

   - Поди прочь!

   - Опять цапаетесь? - раздалось с крыльца, и, получив увесистый пинок под зад, Фролушка влетел в избу. - Пшел в дом, пащенок!

   И закружилось, завертелось все, как во сне-кошмаре удушливом. Будто выше ростом стал Фролушка, будто начали сдвигаться оледеневшие бревенчатые стены, и сжимались, сжимались вокруг Авдейки, выпускать не желая.

   Странно и страшно цепенея, глядел Авдейка, как прыгает Фролушка за Мотенькой, круша ветхий потолок, как бьет крылами в пальцах дайновых коротких, бескровно белых, рыжий зверек... И раздирается, разрывается - надвое. Намертво. Навсегда.

   Не помня себя, ударился Авдейка о пол, заметался нетопырем быстрым по горнице, спаленкам, клетям. И, вылетая наконец в окошко чердачное, успел увидеть: падает на колени Лукич, послушно задирая седую косматую голову, подставляя изъеденную морщинами шею, и щерится Фролушка перекошенным личиком, слепо вращая дымными бельмами, раздувает ноздри, ищет дружка закадычного, ищет, ищет, ищет.

   ***

   Авдейка прятался в дупле. Трухлявое дерево было убито молнией, но кузнец отчего-то не стал его рубить. А кузнечиха навязала на обугленный ствол красных да белых ленточек и время от времени носила к дереву плошки с дымящейся кашей. Каша быстро холодела на морозе и покрывалась тонким ледком. Авдейка подглядывал из своего убежища, не придет ли кто ночью. Но каша оставалась нетронутой. По утрам кузнечиха, простоволосая, в одной рубахе, выскакивала к дереву и, найдя заледеневшую, а то и припорошенную снежком полную плошку, злилась и плакала.

   Постепенно слабеюший от голода Авдейка перекатывал во рту колючий цветочек-оберег и раздумывал о том, как бы попасть в дом. Но в одиночку с кузнечихой, а тем более с ее мужиком не справиться. Детей, стариков в доме нет, живность кузнец тоже не держал. Хоть бы пса завел или кошку. Искать же другой схрон Авдейка боялся. Деревня дальняя, незнакомая. Да и заперто все зимой, разве залезешь куда!

   И когда он решил уже в следующую ночь лететь обратно на тракт, к последнему захорону, пусть даже к дайну прямо в зубы - все равно, кузнечиха привела в самый полдень к дереву богинку. Авдейка ее признал сразу: увидал сонным глазом сквозь наведенный для человека морок и вздутый горшком печным живот, и длинные, до блеска расчесанные темные волосы. Кузнечиха про морок не ведала, называла богинку бабушкой Мариной, суетилась вокруг, а потом побежала щипать лучину на самовар.

   - Сам вылезешь али выманивать? - поинтересовалась богинка, задирая голову к дуплу.

   Обессиленный Авдейка расцепил коготки и свалился в подставленную ладонь. Мог бы, конечно, извернуться и укусить, да опасался оберег выронить.