История Византии. Том II: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава 16

Наука и образование

Система образования

(Евгений Эдуардович Гранстрем)

Культурный подъем, наметившийся уже в середине IX в., становится особенно значительным в XI–XII вв. В это время наблюдается прогресс в системе высшего образования, появляются и распространяются в борьбе с мистикой рационалистические философские учения, расцветает филологическая школа, подготавливая тот материал, который послужил одной из основ европейского возрождения.

Византийская система начального образования сложилась в предыдущие века и в рассматриваемый период не претерпела существенных изменений. Читать и писать учили по Библии (главным образом по псалтири), а также по поэмам Гомера. Для девочек, как правило этим первым этапом обучение и ограничивалось, а мальчики переходили в 10–12 лет к следующему этапу — изучению грамматики. Методика преподавания не изменилась: преобладало комментирование (толкование) текстов Библии, святых отцов и античных авторов. По-видимому, в XI в. в элементарное обучение была введена так называемая схедография, т. е. письменные упражнения, заключавшиеся в подборе синонимов, а также в разъяснении отдельных слов предложенного учителем текста. Такие упражнения нередко перерастали в формальную игру слов, в импровизированное составление кратких риторических сочинений, где фразам сознательно придавалось двусмысленное значение, так что понимание их превращалось в настоящую разгадку шарад[903].

Разумеется, распространение грамотности отнюдь не было всеобщим, и даже среди священников и чиновников встречались люди, вынужденные ставить крест вместо подписи. Императорское законодательство специально должно было учитывать, что во многих местах невозможно найти достаточное число грамотных людей, и разрешало в таком случае брать в свидетели (при составлении завещаний) тех, кто не умеет читать и писать[904].

Если для сыновей ремесленника усвоение элементарной грамоты и ремесленных навыков составляло весь круг воспитания, то в аристократических семьях (во всяком случае в XII в.) воспитание непременно включало в себя обучение военному делу, верховой езде и охотничьему искусству.

С середины IX в. оживляется в Византии высшее образование. В 863 г. кесарь Барда привлек к руководству Константинопольским университетом одного из виднейших тогдашних ученых Льва Математика. Университет помещался в Магнаврской палате Большого дворца. В системе преподавания важное место принадлежало светским знаниям: арифметике, геометрии, астрономии, музыке[905]. Константин Багрянородный покровительствовал университету, из учеников которого выходили, по характерному выражению Продолжателя Феофана, судьи, податные сборщики и митрополиты[906]; иными словами, здесь была сосредоточена подготовка высших светских и духовных должностных лиц империи. В правление Василия II мы ничего не слышим об университете, зато особенный подъем переживает он в середине XI в., в царствование Константина IX Мономаха. В университете было создано два факультета: юридический и философский. Юридический факультет (διδασχαλετον νομων), основанный по специальному указу Константина IX[907], помещался в монастыре св. Георгия в Манганах, возглавлял его номофилак (буквально: «страж законов»), который, кроме своей непосредственной специальности — права, должен был знать латинский язык; ему вменялась также в обязанность организация необходимой для изучения права библиотеки. Обучение на факультете было безвозмездным, занятия проходили ежедневно, кроме воскресений и праздников.

Номофилак причислялся к синклитикам и получал жалование в размере четырех литр золота, не считая шелковой одежды, продуктов и пасхального подарка. Формально он считался несменяемым, однако новелла Константина IX специально оговаривала, что небрежность или даже неуживчивость номофилака является достаточным основанием для его смещения.

Во главе философского факультета стоял ипат философов. В обучении, помимо философии и богословия, большое внимание уделяли чтению и толкованию античных авторов, а также риторике, арифметике, геометрии, астрономии. У Пселла сохранилось живое описание занятий на факультете: при появлении профессора ученики вскакивали с мест, а он поднимался на кафедру и осматривал зал, который обычно был неполным. Многие студенты опаздывали, ибо их мысли занимало не учение, а разные иные интересы, особенно зрелища; в дождь же вообще аудитория пустовала. Своеобразие метода обучения состояло в том, что студенты задавали вопросы, а профессор, отвечая на них, превращал свой ответ в лекцию, которую студенты записывали, держа тетради на коленях. Вопросы должны были касаться определенной тематики. Помимо того, студенты писали упражнения, которые профессор подвергал критике и исправлял.

В середине XI в. университет был идейным центром Константинопольской столичной знати. Философский факультет возглавлял Михаил Пселл, юридический — его друг Иоанн Ксифилин, будущий патриарх; здесь же преподавал и Константин Лихуд, один из вождей сановной аристократии. По-видимому, с приходом к власти Комнинов университет оказался в оппозиции к правящей клике и церковной верхушке во всяком случае ипат философов Иоанн Итал был обвинен в ереси и подвергнут осуждению. С начала XII в. университет перестает упоминаться в источниках и когда в 60-е годы XII в. должность ипата философов всплывает вновь, она оказывается в руках церкви: новый ипат философов Михаил, племянник митрополита Анхиальского, использует свою должность для борьбы против всякого пробуждения рационализма. В XII в. высшее образование сосредоточивается преимущественно в Константинопольской патриаршей академии[908].

Патриаршая академия помещалась в храме св. Софии, а кроме того, занимала несколько других зданий столицы. Преподавание вела коллегия из 12 учителей, одни из которых разъясняли Библию, другие же — обучали риторике. Высшей учительской должностью была должность магистра риторов. Магистра риторов назначал император, и назначение это обычно сопровождалось включением в состав синклита[909]. Тесно связанный с императорским двором, магистр риторов должен был произносить ежегодно в день богоявления (6 января) похвальную речь императору, а затем в так называемую субботу Лазаря (перед вербным воскресеньем) — панегирик патриарху. После нескольких лет преподавательской деятельности магистр риторов получал обыкновенно назначение на какой-либо из митрополичьих престолов.

В XII в. возникла и высшая школа в подворье церкви св. Апостолов, где — наряду с традиционными дисциплинами (грамматика, риторика, арифметика и т. п.) предметом изучения сделалась также медицина. Обучение носила здесь характер семинарских дискуссий, участниками их были люди разных возрастов; можно было слышать, например, как врачи спорят о венах и артериях, о пульсе или лихорадке. На следующее утро патриарх, считавшийся покровителем школы, выносил решение по спорному вопросу[910].

В XII в. широко распространяются литературно-философские кружки, группировавшиеся обычно вокруг каких-либо влиятельных аристократов, чаще всего — женщин из дома Комнинов. Участники этих кружков вели беседы на научные темы, составляли руководства по разным наукам, посвященные знатным покровительницам, вели переписку и затем издавали сборники своих тщательно отредактированных и расположенных в хронологическом порядке писем. Уважение к знаниям и культ бескорыстной дружбы поддерживались в этих кружках, что напоминает в какой-то мере атмосферу более поздних кружков эпохи Возрождения.

Наука

(Евгений Эдуардович Гранстрем)

Недифференцированность научных знаний свойственна была средневековым ученым вообще и византийским в частности. Крупный ученый проявлял обычно интерес к самым разным вопросам: к философии и математике, к истории и астрономии, к тому же он пробовал свои силы и в художественном творчестве. Эта недифференцированность знаний, объяснявшаяся в конечном счете неразвитостью научной мысли, поддерживалась и тем обстоятельством, что источником знаний была в гораздо большей степени традиция, нежели опыт; знания черпались преимущественно из библейской и патристической литературы, из произведений древнегреческих писателей. Жажда знаний вела в это время не к расширению эксперимента, а к систематизации традиции — отсюда проистекает столь характерная для ученых того времени страсть комментировать, составлять словари, толкования, тематические сводки. Сочинения отцов церкви и античных авторов давали нередко готовые ответы на волновавшие византийцев проблемы — и это облегчало развитие научной мысли, но вместе с тем и сковывало ее. Усваивая подчас колоссальную литературу, византийские ученые оказывались образованнее своих западных современников, и в то же время эти знания оборачивались мертвым грузом, тяжким бременем, под которым чахла, не успев расцвести, живая мысль.

Интерес к научной традиции был порожден жизненными потребностями, вызван практическими, утилитарными нуждами[911], но античный опыт далеко не всегда отвечал этим потребностям, превращаясь нередко в камень вместо хлеба. Математика, астрономия, зоология, медицина и многие другие дисциплины сводились но существу к систематизации традиции, даже если эта традиция уже отставала от жизни. Впрочем, несомненно, жизненный опыт, практика пробивали себе время от времени дорогу через баррикады традиционных суждений.

У порога рассматриваемого периода стоит Фотий, политический деятель, патриарх и вместе с тем один из крупнейших знатоков древней литературы. Фотием был составлен первый библиографический труд средневековья — так называемый «Мириобиблион» (буквально: «Множество книг»), или «Библиотека», где собраны сведения о 280 произведениях древнегреческих и византийских авторов, причем несколько десятков из этих сочинений известно нам только по описанию Фотия[912]. В своих записках (по современной терминологии — аннотациях) Фотий сообщает библиографические данные об авторе прочитанного сочинения, содержание последнего, нередко приводит отрывки из текста, высказывает критические замечания. Тематика охарактеризованных в «Мириобиблионе» трудов чрезвычайно разнообразна: мы встретим там книги по истории и любовные романы, философские и медицинские работы, богословские трактаты и ораторские произведения. Помимо «Мириобиблиона», Фотию принадлежат также словарь, целью которого было облегчить понимание античных текстов, а кроме того — богословские трактаты и письма.

Интерес Фотия к античной литературе породил даже обвинение его в язычестве: о нем говорили, что во время богослужения он не читал молитв, а бормотал стихи светских поэтов. Фотий интересовался также естественными науками, хотя и опирался на книжную традицию, а не на опыт. Он пытался объяснить естественными причинами землетрясения, заявляя, что они вызываются «не обилием грехов, но избытком воды»[913]; он критически относился к космологии Косьмы Индикоплова[914] и отвергал его взгляд, будто небо и земля — это плоскости, лежащие друг против друга (в духе эллинистической науки Фотий отстаивал мысль о сферичности земли). Но ему не чужды были и обычные средневековые суеверия: он признавал воздействие Луны на состояние здоровья и даже допускал, что в человека могут вселиться злые демоны, вызывая боль в желудке.

Учеником Фотия был архиепископ Кесарии Каппадокийской Арефа (после 850 г. — середина X в.)[915], активный участник политической борьбы в правление Льва VI. Творчество Арефы, если не говорить о толковании библейских текстов, носит по преимуществу публицистический характер: это — политические памфлеты, полемика по богословским и каноническим вопросам. И тем не менее роль Арефы в филологической науке, в собирании классического наследия не менее значительна, чем роль Фотия: по заказу Арефы были переписаны с уникальных кодексов лучшие сохранившиеся до нашего времени списки Платона, Евклида и ряда других античных писателей, причем Арефа отмечал разночтения, вносил собственные конъектуры, комментировал тексты. Наряду с античными авторами он собирал и снабжал толкованиями произведения отцов церкви.

Сохранилось немало рукописей из библиотеки Арефы, изготовленных высококвалифицированными писцами. Текст в этих рукописях обычно располагали так, чтобы оставались довольно обширные поля для собственных пометок (схолий). Некоторые тексты византийские ученые специально переписывали для изучения и комментирования. При этом нередко употреблялись особые знаки для связи отдельных фраз или слов основного текста с относящимися к ним схолиями. Таким путем достигалась известная точность в работе[916].

К этому же периоду относятся древнейшие сохранившиеся до нашего времени византийские рукописи, где употребляются специальные значки для обозначения химических элементов, планет, некоторых терминов. Значки эти, воспринятые из античных рукописей, служили не для магических целей, как это может с первого взгляда показаться, а для рационализации процесса письма: они выполняли роль современных химических и прочих формул. С помощью этих значков, понятных ученым, читавшим и писавшим текст, достигалась некоторая экономия времени и труда писца, а также писчего материала, очень в то время дорогого. Той же цели служили и сокращения отдельных слогов и целых слов, широко применяемые византийскими писцами в рукописях ученого содержания.

В начале X в. между Арефой Кесарийским и другим видным политическим деятелем и ученым Львом Хиросфактом вспыхнула полемика, отразившая противоречие двух направлений в изучении античного наследия: одно направление, представленное Фотием и Арефой, опиралось на Аристотеля, на эллинских историков и ораторов; другое же интересовалось прежде всего Платоном и неоплатониками, античными лириками и трагиками[917]. В памфлете «Хиросфакт, или ненавистник чародейства» Арефа обвинял своего противника в увлечении язычеством, в отречении от христианской веры, в том, что тот превращает церковь в театр и занимается эллинской музыкой. Видимо интерес Льва Хиросфакта к античности казался чересчур радикальным даже для Арефы, хотя не исключено, что в пылу полемики он заходил слишком далеко.

Огромная работа по систематизации традиции была проделана при дворе Константина Багрянородного при непосредственном участии самого императора. В это время были составлены многочисленные сборники эксцерптов (извлечений) из древних авторов, связанные единством темы, как-то «Извлечения о посольствах» или «О добродетели и пороке». Сборники эти (особенно сборник «О заговорах против императоров», к сожалению, сохранившийся лишь в незначительных фрагментах) имели определенные политические задачи и предназначены были использовать опыт древности для решения современных проблем. Еще в большей степени эта политическая актуальность свойственна сочинениям Константина Багрянородного и его помощников, созданным на базе византийских архивов: книга «О фемах» содержала сведения о географии Византийской империи, книга «О церемониях» давала сводку материалов о ритуале дворцовой жизни, книга «Об управлении империей» посвящена была истории соседних народов и их взаимоотношений с империей. Задачи, поставленные Константином Багрянородным, были актуальными, но средства для их решения лишь в незначительной степени черпались из тогдашнего политического опыта и наблюдений. Современный опыт заслонен был традицией, которая представлялась средневековому автору вполне реальной и жизненной; поэтому, например, географический очерк в книге «О фемах» отвечает по существу действительности не X в., а значительно более раннего времени.

Стремление к систематизации традиции, к составлению компилятивных сводов и справочников вообще чрезвычайно показательно для конца IX и X в. В это время появляется энциклопедический словарь, носящий загадочное название «Суда» или «Свида», которое еще недавно считали именем собственным автора: он содержит не только разъяснение редких слов, но и статьи, посвященные историческим деятелям и событиям прошлого; «Суда» охватывает как античную, так и средневековую историю Византии и ее соседей (например болгар)[918]. В это же время была создана и сельскохозяйственная энциклопедия — «Геопоники»[919]. Это компиляция из сочинений античных агрономов, где лишь изредка встречаются сведения, свидетельствующие о личном опыте составителя. В X в. создаются и обширные сборники литературных памятников. Константин Кефала собрал лучшие образцы античных и византийских эпиграмм, распределив их тематически по главам; этот свод получил в дальнейшем название Палатинской антологии. Симеон Метафраст составил сборник греческих житий, подвергнув при этом оригиналы редакционной правке[920]. Наконец, при Льве VI были изданы «Василики» — свод правовых норм, созданный для практических нужд, но предназначенный решать практические задачи, основываясь, однако, на компиляции Юстинианова права.

Учеными IX–X вв. была проведена огромная работа по систематизации античной и патристической традиции. В дальнейшем эрудитское комментирование теряет свой прямой смысл и подчас превращается в пустую игру учеными терминами и экзотическими именами. К тому же ученые XII в. все чаще приобретают знания не путем непосредственного обращения к подлиннику, а из разнообразных словарей и толкований. Вырождение эрудитства всего отчетливее проступает в творчестве Иоанна Цепа, писателя XII в. Сын образованного человека, сам получивший хорошее по тому времени образование, Цец занимал невысокий служебный пост и всю жизнь боролся с нищетой. Как всякий неудачник, Цец болезненно переживает малейшие сомнения в своей талантливости или образованности и постоянно подчеркивает, как много он знает. Он, оказывается, владеет множеством языков, в том числе и русским, хотя на самом деле он вряд ли мог произнести что-нибудь, кроме несложного приветствия: «Здравствуй, сестрица» или «Добрый день»[921]. Он гордится, что держит в голове целую библиотеку, что никогда еще бог не создавал человека с лучшей памятью, нежели Цец.

Но как же использовал Цец свою память и свои знания? Он выпустил сборник писем — частично настоящих, частично фиктивных — и снабдил их обширным стихотворным комментарием, озаглавленным «Книга историй», но известным под условным титулом «Хилиады» («Тысячи»), поскольку первый издатель разделил это сочинение на 13 отделов, примерно, по тысяче строк каждый. «Хилиады» буквально переполнены сведениями по греческой мифологии, истории, литературе, искусству — но сведения эти сообщаются хаотично и цель их — показать начитанность самого писателя. Кроме того, Цецу принадлежат комментарии к ряду античных авторов (Гомеру, Гесиоду, Аристофану и др.), где он охотно прибегает к аллегорическому истолкованию текста[922].

Если Цец — это чуть-чуть скорбная и вместе с тем немного комичная фигура последнего эрудита, не знающего, что делать с собственной ученостью, то уже в XI в. появляются ученые нового склада, для которых накопление и систематизация знаний перестают быть самоцелью. Усвоенное ими античное наследие приводит к конфликту с богословскими догмами.

Начало новому этапу в развитии науки было положено ипатом философов Михаилом Пселлом (1018 — ок. 1096).

[903] См.: С. Д. Пападимитриу. Феодор Продром. Одесса, 1905, стр. 413–436; F. Fuсhs. Die hoheren Schulen…, S. 45 f., G. Sсhiro. La schedografia a Bisanzio nei sec. XI–XII e la Scuola dei ss. XL Martiri. — «Bollettino della Badia Greca di Grotta-ferrata», N. S., III, 1949, p. 11–17.

[904] P. Noailie, A. Dain. Les novelies…, p. 177. 4–6.

[905] F. Fuсhs. Die hoheren Schulen…, S. 19. Хронисты приписывают Варде создание университета, но возможно, что университет существовал уже и ранее и был лишь реорганизован при Варде.

[906] Theoph. Cont., p. 446. 20.

[907] Греческий текст с латинским переводом издан: A. Salас. Novella constitutio saec. XI medii. Pragae, 1954, p. 16–37. См. об этом указе: Е. Черноусов. Страница из культурной истории Византии. Харьков, 1913. Традиционная дата указа Константина IX — 1045 г., как показал А. Салач (A. Salас. Op. cit., p. 7), ни на чем не основана.

[908] См. о ней: R. Browning. The Patriarchal School at Constantinople in the XIIth Century. — Byz., XXII, 1962, p. 167–180. Остается неясным вопрос о преемственности Академии XII в. от патриаршей школы VII в.

[909] Один из популярнейших учителей Академии Николай Катафлорон был сперва «учителем апостола» (толкователем посланий апостола Павла), затем «вселенским учителем евангелия», и, наконец, император поставил его магистром риторов и ввел в синклит. Он преподавал философию, риторику и грамматику (см. эпитафию Григория Антиохав Cod. Escor. Y. II. 10, f. 266 v. — 268 г. Отрывки изданы: Р. Wirth. Zu Nikolaos Kataphloros. — «Classica et mediaevalia» 21 1960, S. 213).

[910] Описание этой школы, относящееся к 1200 г., составлено Николаем Месаритом (см. A. Heisenberg., Grabeskirche und Apostelkirche, T. II. Leipzig, 1908; S. 90–94). В XII в., чтобы стать врачом, надо было прослушать курс, сдать экзамен и получить диплом (V. Grume I. La profession medicale a Byzance a l'epoque des Comnenes. — REB, 7, 1949, p. 42–46).

[911] Cм. D. Ангелов. История на Византия, ч. II. София, 1963, стр. 233.

[912] Рhotius, Bihliotheque, ed. par R. Henry, v. 1–4. Paris, 1959–1965 (издание не завершено). См. A. Dillеr. Photius Bibliotheca in Byzantine Literature. — DOP, 16, 1962, p. 389–396. Б. Эммерданжэ (В. Hemmerdinger. Les «notices et extraits» des bibliotheques grecques de Bagdad par Photius. — REG, 59, 1956, p. 101–103) выдвинул недостаточно обоснованную гипотезу, что Фотий познакомился с этими книгами во время поездки в Багдад, где существовала греческая колония.

[913] Тhеорh. Соnt., р. 673. 14. Впрочем, в некоторых сочинениях Фотия землетрясение по традиции трактуется как чудо.

[914] См. т. I, стр. 381–383.

[915] См. о нем: H. G. Beck. Kirche…, S. 591–594.

[916] Е. Э. Гранстрем. К вопросу о византийском минускуле. — ВВ, XIII, 1958, стр. 239 и сл.

[917] М. А. Шангин. Византийские политические деятели первой половины X в. — ВС, стр. 234 и сл.

[918] Suidae Lexicon, ed. A. Adler, v. I–V. Lipsiae, 1928–1938. CM. B. Lavagnini. Suida, Suda о Guida? — «Rivista di filol. e di istruz. class.», 40, 4, 1962, p. 441–444.

[919] Геопоники. Введение, перевод с греч. и комментарий Е. Э. Липшиц. М. — Л., 1960.

[920] Издан: PG, t. 114–116. См. В. Г. Васильевский. О жизни и трудах Симеона Метафраста. — ЖМНП, ч. 212, 1880; N. В. Тоmadakis. El; Εις Συμεωνα τον Μεταφραστην.— ΕΕΒΣ, 23, 1953, p. 113–138. Вопрос о тождестве Симеона Метафраста и историка Симеона Логофета остается открытым.

[921] Е. Hunger. Zum Epilog des Johannes Tzetzes. — BZ, 46, 1953, S. 305. 26–28.

[922] Cпециальные монографии о Цеце (Н. Giskе. De loannis Tzetzae scrip-tis ac vita. Rostochii, 1881; G. Hart. De Tzetzarum nomine, vitis, scriptis. — «Jahrbiicher fur class. Philologie», Suppl. 12, 1880–81) устарели. Ср. еще С. Wendel. Johannes Tzetzes. — RE, 2.R., Bd. 7, 1948, Sp. 1959–2010.