Часы показывали половину четвертого. Ее сын Чарли, старшеклассник, уже должен был вернуться из школы, которая находилась в Касселтоне. Уэнди позвонила ему на мобильный — домашний он игнорировал. После четвертого гудка Чарли ответил привычным:
— Чего?
— Ты дома?
— Ага.
— Чем занят?
— Ничем.
— Что-нибудь задали?
— Немного.
— Сделал?
— Успею еще.
— А почему не сейчас?
— Там ерунда — минут на десять.
— О том и речь: раз немного, сделай — и свободен.
— Потом.
— А сейчас чем занят?
— Ничем.
— Так чего ждать? Зачем тянуть?
Новый день — старая история. Наконец Чарли пообещал, что «сейчас займется». Это означало: «Если скажу „сейчас займусь“, может, отстанешь».
— Приеду часов в семь. Захватить китайской еды?
— В «Бамбуковом домике».
— Хорошо. В четыре покорми Джерси.
Так звали их собаку.
— Ладно.
— Не забудь.
— Угу.
— И домашнюю работу сделай.
— Пока.
Пик-пик-пик.
Уэнди тяжело вздохнула. Семнадцатилетний Чарли — сплошная головная боль. Их охота на место в университете — а этой битве родители из пригородов отдавали себя с таким остервенением, какому тиранам третьего мира еще поучиться, — завершилась зачислением в колледж Франклина и Маршалла в Ланкастере, штат Пенсильвания. Чарли, как любого тинейджера, грядущие перемены страшили и нервировали, но мать переживала куда сильнее. Ее вечная головная боль, ее чудесный капризный сын был для Уэнди всем. Вот уже двенадцать лет они жили только вдвоем — затерянные в огромном белом пригороде мать-одиночка с единственным ребенком. Как водится с детьми, годы летели быстро. Отпускать Чарли Уэнди не хотела. Теперь каждый вечер, хотя делала так с его четырехлетия, она глядела на это невыносимое и совершенное создание и мечтала: «Вот бы время для него застыло — в этом самом возрасте, чтобы ни на день старше или младше; пускай замрет здесь и сейчас, и мой чудесный мальчик пробудет со мной хотя бы еще чуть-чуть».
Потому что совсем скоро ее ждало одиночество.