– Со мной это получилось только у Гарри, да и то далеко не сразу. Он как-то сказал мне, что главное тут – полное доверие, желание отдать себя воле другого. И еще: то, что я должна рассказать, наверное, большая важная тайма. Не в наших интересах, чтобы я выболтала ее кому попало.
Она права. Эта мысль занимала Гримстера со вчерашней ночи. Ведомство могло пригласить профессионального гипнотизера, но Гримстер понимал: сэру Джону станет от этого не по себе. Ведомство нанимало людей со стороны только тогда, когда было совершенно уверено, что они не разузнают о главной линии расследования. А Лили может открыть нечто важное, что в целях безопасности положено знать не доктору, а лишь сотруднику Ведомства. К тому же память о Диллинге все еще глубоко сидит в ней. Доверие и желание отдать себя воле другого… Лили должна испытывать это чувство к гипнотизеру.
– Мне вы доверяете? – спросил он. – На меня можете положиться?
– Что за вопрос? Конечно! Вы притворяетесь скрытным и бесстрастным, хотя в глубине души вы славный. Вы и мухи не обидите.
«Как глубоко можно заблуждаться», – подумал Гримстер. Однако слова Лили на миг согрели его сердце.
– Вы не против, если попробую я сам?
– Вы? – Лили положила сигарету на блюдечко из-под кофейной чашки.
– Возможно, у меня и не получится. А если получится, мы никому не скажем.
– Но Джонни… вы же ничего не смыслите в гипнозе.
– Как когда-то не смыслил и Гарри. Он читал и экспериментировал. Так вот, у меня есть его книга, я ее уже изучил. Кроме того, мы знаем, что главное – здесь. – Он поднял руку с перстнем. – Это большое преимущество. Может получиться. А если получится, я знаю, что спросить. Вы понимаете, что я на вашей стороне и защищаю ваши интересы? Я хочу найти то, что спрятал Гарри, и выкупить это у вас. Мы оба заинтересованы в успехе – так в чем же дело? Если Гарри мог ввести вас в транс, почему бы и мне…
Она прервала его и затараторила под воздействием слова «транс»:
– Лили, – укоризненно произнес Джон.
– Это Эдгар По. – Она смаковала победу над Гримстером. – Хотя глаза у вас не серые, верно? Скорее, серо-голубые.
Не обращая внимания на ее фривольный тон, Джон упрямо повторил:
– Отчего у меня может не получиться?
Лили посмотрела на него нарочито глубокомысленным взглядом и, затаив в уголках губ кокетливую улыбку, сказала:
– Может, и получиться… со временем. Но неужели вы хотите начать прямо сейчас? Дайте хоть переодеться.
– Торопиться некуда, – ответил Гримстер. – Обдумайте все пока. Свыкнитесь с этой мыслью. А вечером попробуем. Хорошо?
– С одним условием, Джонни. – Она кокетливо улыбнулась.
– С каким?
– Я здесь задыхаюсь. Сводите меня сегодня в кино. Все равно, в какое. Я просто хочу посидеть в зале с коробкой конфет на коленях и – если вам заблагорассудится – позволить подержать меня за руку.
Он рассмеялся, поднял руки в притворном отчаянии:
– Сдаюсь, раз без взятки не обойтись.
Когда Гримстер направился к двери, Лили спохватилась:
– Мы так долго беседовали, и все без магнитофона.
– Теперь он уже ни к чему, – ответил Гримстер и вышел.
Прошлой ночью, когда Лили пришла к Гримстеру на исповедь, он нарочито не включил магнитофон, чтобы не отпугнуть ее. Теперь он был рад этому. Пусть рассказ ее пока сохранится в тайне. Для чего это ему? Внятно он объяснить не мог. Вечером, перед сном, он решился на это, хотя не находил в своем решении никакой логики, – впрочем, ее, этой главной опоры, Гримстеру подчас не хватало в его работе. Существовала еще интуиция, другая, высшая форма логики, именно она и подсказывала: не спеши докладывать о гипнозе. После ожесточенного спора с самим собой Гримстер решил послушаться именно ее, хотя понимал, что долго утаивать от сэра Джона истину не удастся.
В тот день с лондонской почтой от Копплстоуна пришел полный перечень банковских операций Диллинга за последние полтора года. Оказалось, ежемесячно банк обязан был выплачивать по двадцать фунтов некоему Уильяму Принглу. Другого Уильяма или кого-нибудь с инициалом "У", кроме названий двух деловых контор, в делах Диллинга не значилось. Копплстоун, знавший о поисках Гримстера, приписал: «Если других указаний не последует, я найду и проверю Прингла».
Когда Гримстер доложил Кранстону, что собирается с Лили в кино, тот потребовал разрешения из Лондона. Гримстер позвонил Копплстоуну и получил официальное согласие, но поехал не в Барнстепл, где можно было напороться на Гаррисона, а в Эксетер.
Фильм оказался длинной муторной приключенческой лентой времен войны, однако Лили, к удивлению Джона, смотрела его с искренним удовольствием. Доселе он считал, что ее интересуют только мелодрамы или мюзиклы. Во время одного напряженного эпизода она даже закрыла глаза и попросила: «Когда сцена кончится, скажите мне. Я не вынесу, если он не вырвется». Она получила свои конфеты, съела их за пять минут и время от времени легонько сжимала руку Гримстера в своей. Лили вела себя, как девчонка, а он чувствовал себя добрым дядюшкой. Как ни странно, это ощущение Гримстера не огорчало, – приходилось признать, что в его последнее задание вкралось полузабавное, полунежное чувство ответственности за подопечную. Лили иногда бывала проницательна, иногда по-пуритански отрицала все низкое, но Гримстер понимал: она, в сущности, принадлежит к тем людям, которые, положившись на другого и закрывшись предохранительным щитом его личности, превращаются в податливый материал, способный впитывать желания и привычки, им совершенно чуждые. Лили оказалась воском в руках Диллинга. А в какой-то мере, и в его, Гримстера, руках. Скучая во время фильма, Гримстер вяло подумывал, не сделать ли ее своей любовницей. Не потому, что хотел именно ее: он просто понимал – пора положить конец собственному добровольному воздержанию. Он не сразу осознал, что впервые после смерти Вальды (неважно, из каких побуждений – из вечного мужского инстинкта или философской проверки на крепость собственной скорби) задумывается о другой женщине. Бесстрастно он решил, что изменить своему обету с Лили будет легче, чем с кем бы то ни было. В ней есть все, чего не было в Вальде. Физически Лили пышная, полная, значит, наверняка сентиментальная и склонная к романтической любви. Обнимая ее, он не вспомнит о Вальде. У той было гибкое, упругое, почти мальчишеское тело, рассыпавшееся после любовного прикосновения фейерверком изобретательной страсти… Впервые Гримстер позволил себе приподнять краешек завесы над воспоминаниями о Вальде, не изгнал их привычно, а пережил без боли, без эмоций, почти – как вдруг оказалось – без горечи. От этого он почувствовал себя предателем, что заставило его вздрогнуть, а Лили на секунду отвлечься от фильма.