Корни обнажаются в бурю. Тихий, тихий звон. Тайга. Северные рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Все мы, в известном смысле, живем на содержании юности… Это юношеское стремление увидеть сразу всю Россию, научиться мыслить о судьбах народных — не в нем ли истоки главных свершений писателя?

..После службы в Советской Армии, где Петр Проскурин по-прежнему продолжал писать стихи, он решил по вербовке уехать на Дальний Восток. Здесь — на Камчатке — он и проработал три с половиной года — лесорубом, сплавщиком леса, шофером, плотником. Пылкое юношеское воображение, искавшее жизненной опоры в своем «полете», пробуждающийся талант художника неожиданно обрели в Камчатке, в сопках Приамурья, в порожистых реках, близком океане, в нелегком, граничащем с подвигом труде рабочих желанную «фактуру», достоверный фон. Для чего? Для достоверного, отнюдь не бесплотного воплощения самых обобщенных мыслей о Родине, ее исторических судьбах.

«Мы возвращались со сплава к месту постоянной работы уже осенью, — вспоминал Петр Проскурин об одном из эпизодов своего житья-бытья на Камчатке. — Как-то мы остановились на ночь у невысокой безымянной сопки, и, пока суть да дело, четверо из нас решили взобраться наверх, посмотреть. Таких звучных красок, как в тот раз, я уже больше не встречал. В той стороне, где стояла вечерняя заря, дымил вулкан, и дым его тяжелой, расплавленной тучей стоял неподвижно, он-то и придавал всем другим краскам особое свечение, и все было настолько прозрачно, что угадывались и казались издали необычайно хрупкими небольшие изломы сопок. Представляете, тончайший малиновый, розовый, лимонный, темно-красный цвета и черные снизу: четкие громады сопок со всех сторон. И тишина, совершенно фантастическая тишина. Того и гляди, появится какое-нибудь сказочное, неземное совершенно существо» («Страницы автобиографии»).

В суровых просторах Камчатки, где «человек стоит ровно столько, сколько стоят его божества» (Экзюпери), будущий писатель столкнулся с людьми, в которых словно в замороженном, оледенелом состоянии жил огромный внутренний драматизм. Огонь под пеплом, головешки грандиозных пожаров — таковы многие характеры, собиравшиеся у таежных костров. По своей и чужой воле. Были здесь и идеалисты, «разбившиеся» о какие-то сложности и грубые преграды жизни. Были юноши, жаждавшие увидеть край света, бросившие вызов домашнему уюту. Были и такие, как будущий герой «Судьбы» и «Имени твоего» Федька Макашин — начальник полиции в годы оккупации, в душах которых «словно опустилась тяжелая плита», отделив прошлое…

Среди сплавщиков встречались люди, полюбившие эту работу за элемент риска, свободы, известной «безначальности». В бригадах лесорубов появлялись беглецы нередко от собственной тоски, разъедавшей их среди размеренной, упорядоченной жизни. Чудаки и правдолюбцы, обнаженные души, которые вовремя не умели себя «сузить» («широк русский человек, не мешало бы сузить»), сходились на таежных тропах. «…На пути встречались то и дело яркие сильные характеры, люди с богатыми и сложными судьбами, легкие и певучие люди, словно бубенчики, или наоборот — все в себе, многослойные, заговорившиеся от жизни намертво, и проходил не один день и не два, чтобы человек приоткрылся», — вспоминал впоследствии писатель в «Страницах автобиографии».

И вот по ночам, когда в поселках лесорубов переставал работать движок, достав свечи, недавний солдат, юный пахарь на Брянщине, начинал писать. Но где взять веру в свои способности? Ту счастливую убежденность, что в тебе достаточно и нервного движения, и «пламени ума», которые способны создать, «смоделировать» художественное пространство, самодвижущиеся характеры?

К счастью, на пути молодого писателя встретился интересный человек — журналист Л. С. Рослый…

Он давно заметил высокого спокойного человека, в кирзовых сапогах, с обветренным лицом, с руками, явно умевшими «ладить с работою любой». Прирожденный газетчик, любивший жить и работать, как будущий Семен Пекарев («Судьба»), в газете, «этом нервном, мгновенно отзывающемся на малейшие изменения и перемены организме», он уловил в неловком, крепко скроенном рабочем особое богатство. Нет, не просто богатство зрительных впечатлений, слуха на народную речь.

«Чувство катастрофы — это категория души русского интеллигента», — замечал М. М. Пришвин. В Петре Проскурине жил целый мир смятенья, тревог, борьбы. Чувство катастрофы, тревоги, обостренной боли за каждого человека, брошенного в пространство истории, — оно и делало накопленное богатство впечатлений активным богатством! Это прозорливо угадал Рослый, первый наставник и друг Петра Проскурина. Он угадал и жажду художника найти выход для людей из «дня смятенья» (название одной из книг Петра Проскурина), из «века смятенья»… И выход не иллюзорный — угадать сквозь толщу бед вестников добра, услышать именно «совесть», голос братства, родства.

Именно Рослый настоял на том, чтобы Петр Проскурин — ему было уже за тридцать — дописал до конца свой первый роман «Глубокие раны» (1960). Вместе с небольшой книжечкой «Цена хлеба» (1961) этот роман и стал серьезным литературным дебютом писателя.

В романе Леонида Леонова «Русский лес» юная Поля Вихрова, попав в Москву из лесного городка Лошкарева в канун Великой Отечественной войны, не умея деликатно промолчать, искренне возмущается: ее весьма пожилая собеседница, Наталья Сергеевна, штопая на кухне чулок, три раза повторила в беседе с ней слово «судьба». Поле кажется, что слово «судьба» попросту придумано людьми как помощь… своей слабости, оправдание своего ничтожества!

«— …Мы на эту тему даже коллективное обсуждение у себя в Лошкареве провели, два дня бранились и выяснили наконец, что это — вредное слово слабых, ничего не выражающее, кроме бессилия. Так что судьбы-то нет, а есть только железная воля и необходимость.

Наталья Сергеевна улыбнулась, и за весь разговор это была первая ее улыбка.

— Все зависит от того, Поленька, откуда рассматривать человеческую биографию, с начала или с конца. В вашем возрасте мы тоже мечтали о великих делах, читали рефераты, с динамитцем играли, спорили до хрипоты… И вот через тридцать лет я чиню чужой немытый чулок, чтоб заработать на молоко для внучки. А ведь я бывала на самом верху жизни… и, признаться, вовсе не сожалею о том, что она разжаловала меня… просто в люди! Но я не знаю, как это получилось. Человеку и свойственно меру своего удивления называть судьбою, вот. Однако вы правы в том смысле, что молодость длится до той поры, пока он не произносит впервые это слово судьба в применении к себе».

Создавая свой первый роман «Глубокие раны», обретая в мучительном труде голос повествователя — всегда немного задумчивый, напряженный, не резкий, а скорее глуховато-сосредоточенный, отчасти страстно-проповеднический, — Петр Проскурин опирался, конечно, всецело на внутреннюю биографию, на опыт чувств и раздумий над участью своего поколения. Он сам — из поколения той же Поли Вихровой из «Русского леса». Следует сказать, что этот роман Леонида Леонова — одна из дорогих для автора «Глубоких ран» книг. И герои романа — Виктор Кириллин, Андрей Веселов, Сергей Иванкин, любимая девушка того же Виктора, Надя, — очень похожи и на Полю и Сережу из «Русского леса», и на фадеевских героев из «Молодой гвардии». И еще больше — на реальных героев-подпольщиков разных городов и поселков Брянщины.

В этом романе он впервые поставил проблему «сотворения судьбы», обретения человеком системы взглядов и жизнеощущений, создающих уверенность в прочности, великом смысле жизни. Перед героями его впервые встал пушкинский вопрос:

И впервые герои писателя задумались над тем, как сделать этот дар, дар жизни, не напрасным и не случайным.

Роман «Глубокие раны» занял особое место в творчестве писателя. Благородная решимость — не боясь перегрузок, на страшась скудости опыта — создать многоплановое лиро-эпическое произведение о судьбах человеческих — судьбах народных; богатство повествовательных интонаций, острота «детального» зрения — все это обеспечило роману немалый успех. Молодой писатель — в 1962 году Петр Проскурин был принят в Союз писателей — приглашен в Москву на Высшие литературные курсы. После окончания их — переезд из Хабаровска в Орел, работа над новыми произведениями. В 1967 году Петр Проскурин переезжает в Москву и становится специальным корреспондентом «Правды»…

Когда-то Р. Роллан сказал о героях, сердца которых словно аккумулируют искры великих взрывов, героических событий, общенародных свершений: «Молния ударяет, когда и куда хочет. Но ее с особенной силой притягивают вершины. Есть местность, есть души, где сшибаются грозы: здесь они возникают, сюда их влечет как магнитом».

Для героев Петра Проскурина грозы и бури исторической жизни — не внешний фон их судеб. Они — в их душах, в их сердцах. Удары молний эти герои притягивают, в свете их стремятся постигнуть самые величественные мгновения народной истории.

Даже тишина, которую герой романа «Камень-сердолик» художник Савичев пытался запечатлеть в картине, словно соткана для него из взрывов, криков, треска автоматной пальбы, гула набата. Он разделяет тишину на мелодии, выкрики, плачи, извлекает из нее всю полноту звучания. «Савичев сжал кулак, чувствуя теплую, нагретую солнцем до бархатистости зелень горькой травы, с напряжением прислушался; того, что он хотел услышать, не было, была жизнь и ее голоса… Ему необходимо было увидеть взвившиеся вверх огненные потоки над избами, увидеть смерть там, в оврагах, лица, безумие; ему необходимо услышать взрывы и пулеметы, пусть гарь залепит ему гортань, пропитает насквозь от подошв до сердца», — таков, может быть, самый характерный герой Проскурина, герой, душа которого словно «притягивает молнии», ощущает все сдвиги, толчки в исторической, социальной почве, «переводит» их на язык нравственно-философских исканий.

В период создания романа «Глубокие раны», в годы работы над вторым романом «Корни обнажаются в бурю» (1962) и позднее Петр Проскурин создал множество новелл, повестей, в центре которых именно «дни смятенья», мгновенья, когда молнии ударяют в вершины. «Цена хлеба», «На изгибе», «Над Амуром», «Мост», «Луна», «Шестая ночь», «Зеленый шум» — это малая проза глубокого напряжения, душевных движений огромного драматизма.

Созданию романа «Корни обнажаются в бурю», двух интереснейших повестей о нравственном становлении молодых рабочих в суровых условиях Камчатки и Дальнего Востока «Тихий, тихий звон» (1966) и «Тайга» (1970) предшествовали особые «удары молний» в сверхчуткое сознание писателя. Эти удары, на первый взгляд, исключительно мягкие, отнюдь не насильственные. Но как важны они в сотворении судьбы!

Ход кеты в дальневосточной реке… «Пожалуй, то чувство, что постепенно охватывало меня, передать невозможно, да я и сам не знаю до сих пор, что это было: пожалуй, можно сказать одно — какой-то глубинный, извечный ход жизни затягивал и затягивал меня в свой процесс; происходило нечто такое, о чем я до сих пор и не подозревал и что глубоко и как-то болезненно ярко отражалось во мне, не в душе, не в сердце, а как бы во всем моем существе, и я опять начинал чувствовать себя всего лишь ничтожно малой и все более растворяющейся частью мощного и непрерывного потока жизни», — вспоминал писатель в одной из автобиографических повестей.

Мгновенно возникающее в такие минуты чувство противоположности единичной и потому бессильной человеческой личности и многочисленной и всемогущей жизни природы рождает страстное желание — хоть на миг заглянуть в тайные глубины этой родовой жизни, понять суть судьбы человеческой…

«Рыбы, с загнувшимися челюстями, горбатые, с обтрепанными хвостами, рыли ямки с необычным упорством и терпением. Они шевелили песок и гальку носами, помогали себе плавниками, извивались из последних сил всем телом, колотили о дно хвостом, ложились на бок и бились о дно всем телом и опять начинали раздвигать песок и гальку все в одном и том же месте носом. И когда все было готово, в углубление на дно откладывалась розоватым бисером икра, вспыхивало облачко молок, и рыбы начинали теперь уже нагребать на оплодотворенную икру песок и гальку… обессиленные, еле шевеля плавниками и хвостом, они становились на караул, каждая у своего бугорка; они неумолимо засыпали, уходили из жизни, но до самого последнего конца продолжали держаться у гнезда своего будущего потомства»…

Великие пути проходятся иногда малыми и неспешными шажками… Эти рыбки, существа смертные, предельно уязвимые, сохраняют свое существование не тем, что пребывают в застылом, неизменном состоянии, подобно маскам богов, а том, что стареющее, исчезающее оставляет поело себя другое, юное и подобное себе. Божество жизни остается вечно юным.

Роман «Корни обнажаются в бурю» — первое обращение писателя к остродраматическому материалу современности — и стал средоточием множества характеров, ищущих, подобно самому автору, высшего смысла своего существования, сущности тех таинственных закономерностей, что выявляются в жизни тайги, океана, рек… Значительную часть оценок, суждений о жизни, вообще социально-нравственной проблематики романа Петр Проскурин связал с молодым героем, вчерашним десятиклассником Сашей Архиповым. Ему предстояло — и это труднее всего — «вписаться» в жизнь взрослых людей, прошедших войну, уразуметь те скрытые еще для него нравственные устои, которые скрепляли народ, делали его сильным и вечным в час катастроф и испытаний.

В маленьком поселке леспромхоза, где живет с матерью Саша Архипов, его старшие друзья — бывший фронтовик Васильев, директор леспромхоза Головин, гибнущий во время таежного пожара, и протекает сложное, изобилующее множеством внутренних коллизий, становление характера молодого героя. Он видит и борьбу Головина за будущее лесов и вод, активно участвует в схватках его с демагогом Почкиным, живущим без мысли о будущем, поплевывающим на всякую мечту: «Из мечты супа не сваришь!» В таком «реализме» Почкина, в явном индивидуализме Косачева, залетного художника из Москвы, для которого тайга, пожар лишь повод заглянуть в себя, в свое «непомерно разросшееся „я“», молодой герой почувствовал душевную дряблость, опустошенность, безответственность перед народом и его будущим.

И герой повести «Тихий, тихий звон» Сергей Тюрин, работающий в артели сплавщиков, после многих встреч, драматичных событий (гибель друга) осознает, что, помимо забот дня текущего, есть у настоящего человека и высший смысл жизни. «Урвать да удрать» — к этому звал его циник Козин. Но в конце повести молодой герой, многое усвоивший у своих старших друзей, вроде Самородова, заслышал в себе тихий-тихий звон, зов вершин. Герой понял, что в этом спокойном, внешне однообразном и тяжком труде Самородова есть смысл, который именуется зарождением, развитием, приумножением жизни, в конечном счете творчеством. Тюрин видит нерестилище кеты, сокровенное место, где также зарождается жизнь, и впервые обнаруживает там не хаос и бессмысленность, а сложный порядок, видит стихийное самопожертвование и исполнение долга.