С явлением прециозности в России знакомы немногие, в основном к их числу относятся специалисты по западноевропейской литературе. Но прециозность не ограничивалась одной лишь литературой, охватывая и другие сферы. Для определенного круга аристократов и стремившихся подражать им людей это был особый образ жизни и иная эстетика. Нравы при французском дворе первой половины ХVII века были весьма грубыми, и в Париже наиболее просвещенные аристократки завели салоны, которые посещали писатели[26] и лучшие умы того времени. Они выработали особую, утонченную манеру общения, поведения и языка, построенную вокруг поэзии и романов. Поскольку в салонах царили дамы, они перенесли эту манеру на самую близкую им сферу, область сердечных переживаний, при этом решительно отказавшись от чувственной любви. Прославляемая ими любовь была, как никогда, далека от низменных плотских желаний: чистая, утонченная, снабженная тысячью оттенков и подчинявшаяся определенному кодексу поведения. Кстати, к поэтам-прециозникам принадлежал уже упоминавшийся здесь Исаак Бенсерад, неутомимый сочинитель либретто придворных балетов на мифологические и аллегорические темы. Писатели же, типа Мадлен Скюдери (1607–1701) и Оноре д’Юрфе, брали либо сюжеты из истории Греции, Рима или Древнего Востока, до невозможности идеализируя реально существовавших персонажей, либо вообще помещали действие в вымышленной стране, где обитали целомудренные пастушки и сентиментальные пастушки или же аристократы с изысканными манерами. Чувства должны были развиваться в соответствии с определенными закономерностями. В романе «Клелия» (1654) писательница Скюдери дотошно описала «Карту страны Нежности», своего рода руководство для прециозных воздыхателей. На пути от зарождающейся дружбы до нежной признательности находится деревушка Любезные услуги; чтобы попасть в городок Нежное уважение, нужно пройти через стихотворные препятствия, коими уснащена долгая Дорога дружбы. Тому, кто собьется с дороги, грозит оказаться у Озера равнодушия. Тут же протекает река Сердечная склонность, впадающая в Опасное море, ну и тому подобное. Буквально следовать этому руководству было делом нелегким: поклонник Жюли де Рамбуйе, дочери хозяйки самого известного прециозного салона (известной под прециозным именем Артениса), добился разрешения вступить в брак с предметом своего обожания только после тринадцати лет ухаживаний. Популярность этой карты была настолько велика, что уже в том же 1654 году аббат д’Обинье составил «Карту страны Кокетства».
Сторонники течения прециозности разговаривали на особом вычурном языке, лишенном, по мнению его творцов, и малейшей тени вульгарности. Так, женская грудь именовалась «подушечками любви», кровать – «царством Морфея», книга – «немым наставником», глаголу «любить» соответствовало сложное выражение «иметь нежную страсть», даже констатация такого обыденного явления природы, как «идет дождь», заменялась высокопарным «падает третий элемент». Безобразная женщина была «красавицей, внушающей страх», солнце – «супругом природы», музыка – «раем для слуха». Лакея называли «нессесером»[27], поскольку его помощь всегда необходима. Самое главное – ничего прозаичного, обыденного, упаси бог, вульгарного! Как уже было сказано, сочинительство считалось занятием, недостойным аристократов, а потому прециозность находила свое выражение в салонной беседе, которая должна была быть блестящей, построенной по правилам игры, беспристрастной и чрезвычайно возвышенной – то есть утонченное жонглирование словами, беседа ради беседы.
Для полного соответствия идеалам прециозности поклонники этого модного течения бросились менять свои данные при крещении простецкие имена, почерпнутые из Святцев, такие как Жанна, Жюли, Мари, Жак, Франсуа и Николя, на более звучные: Дорализа, Клеокрита, Лизимена, Клеодамас, Органт, Герминий. Сама Мадлен Скюдери решилась замахнуться на большее, выведя себя в одном из своих романов под именем Сафо. Над этим явлением от души посмеялся Мольер в своей комедии-балете «Смешные жеманницы», и весьма печально, что ныне мы неспособны полностью оценить всю тонкость его замысла.
Дабы полностью приобщиться к этому передовому течению и не прослыть отсталой, Франсуаза решилась сменить свое совершенно заурядное имя на изысканное Атенаист, со временем превратившееся в Атенаис, под каковым и вошла в историю. Она продолжала блистать при дворе, невзирая на тяготы семейной жизни. 17 ноября 1663 года состоялось крещение ее дочери Мари-Кристины (впоследствии девочка умерла в возрасте 12 лет, как писали современники, «от тоски по матери»), но уже через неделю Атенаис танцевала в очередном балете бок о бок с королем. Тем временем ее муж все больше влезал в долги и, невзирая на личную храбрость и огромное стремление, без особого успеха пытался сделать карьеру в армии. Особо неудачным стало его участие в кампании по завоеванию Алжира, кончившейся совершенным провалом.
Жена давно поняла, что полагаться на этого неуправляемого человека она более не может, и принялась самостоятельно строить свою карьеру при дворе. С замужеством Атенаис потеряла место фрейлины Анны Австрийской, так что все пришлось начинать с самого начала. Ее сестра, в замужестве графиня де Тианж, ввела ее в круг людей, вращавшихся вокруг герцогов Орлеанских. Известно, что месье к женщинам был равнодушен: уже упоминавшаяся выше принцесса Монако, за которой с легкой руки г-жи де Севинье за ее натиск в любовных делах закрепилось прозвище «Поток», держала пари, что соблазнит брата короля, – и проиграла. Но Филипп Орлеанский был ценителем остроумного разговора, приятной беседы – и Мадам де Монтеспан сумела очаровать его. Поначалу острый язычок Атенаис раздражал короля, но месье неизменно возражал брату:
– Она умна, она забавляет меня!
Зимой 1663–1664 года основной интригой при дворе было формирование штата королевы Марии-Терезии, которому надлежало состоять из двух принцесс, двух герцогинь и двух маркиз или графинь. Месье замолвил словечко за Атенаис, и теперь при отходе молодой королевы ко сну она развлекала это высокопоставленное общество остроумным изложением событий прошедшего дня, придворных сплетен и язвительных характеристик. При этом молодая женщина проявляла чрезвычайную мудрость суждений, благонравие, приверженность религии и имела обыкновение говорить о мадемуазель де Лавальер:
– Если бы меня постигло подобное несчастье, я бы укрылась на весь остаток жизни в монастыре!
Но хитрая Монтеспан сумела подружиться и с фавориткой, часто навещая вечера в ее особняке Брион, на которых появлялся король. Мадемуазель де Лавальер по наивности принимала все слова Атенаис за чистую монету и не подозревала о грозящей ей опасности, будучи уверенной в прочности привязанности возлюбленного. Одна из современниц писала, что если для оживления своего салона Луизе и следовало бы привлечь какую-то неглупую и остроумную женщину, эта особа не должна была бы быть столь красивой.
Тем временем семейная жизнь с гасконцем явно катилась под откос. Ее не скрепило даже рождение сына Луи-Антуана 5 сентября 1665 года. Однако же в 1666 году король стал находить общество язвительной Монтеспан приятным. Но праздновать победу Атенаис было еще рановато. Муж набрал столько долгов, что практически оказался банкротом, а потому оставаться в Париже ему было не с руки. Он решил уехать в родовой замок родителей, герцогов д’Антен, в Гиени и забрать с собой жену с детьми. Глава семейства даже не мог представить себе, что Атенаис воспротивится, но он недооценил ум свой супруги. Та не стала пререкаться с ним, а обратилась за заступничеством к герцогу Орлеанскому. Тот призвал к себе слишком ретивого мужа и вежливо заявил ему:
– Сударь, я прошу вас о любезности, но необходимо оказать ее мне, в противном случае я буду чрезвычайно огорчен.
Мог ли маркиз де Монтеспан отказать второму лицу в королевстве в этой просьбе? В конце ноября он отбыл в родовое поместье, напоследок заставив супругу заложить ее роскошные бриллиантовые серьги-жирандоли. Та провела всю зиму 1666–1667 года в увеселениях сначала во дворце Сен-Жермен, затем в Версале. Балы, маскарады и игры были ненадолго прерваны 2 января 1667 года, когда королева родила четвертого ребенка, девочку, окрещенную именем матери, Мария-Терезия.
Общество Атенаис все больше и больше привлекало к себе короля. Ему уже приелась своим однообразием нежная привязанность Луизы де Лавальер, которая не могла придать остроты угасавшим чувствам. Меж тем Атенаис, которую известная своим благочестием мать воспитала в строгих правилах, начала осознавать, что Людовика привлекает не только ее ум и он отнюдь не собирается ограничиваться всего лишь духовным общением. Молодая женщина встревожилась, но поддержки ей искать было не у кого: мать умерла в 1666 году, а отец давно сожительствовал с чужой женой, влезая ради нее во все новые долги. До сих пор Атенаис хранила верность мужу и успешно отваживала всех поклонников, которых при ее красоте у Мадам де Монтеспан было немало. Современники уверяют, что поначалу она не собиралась уступать и королю, но хотела главенствовать над ним духовно, держать на расстоянии, пробуждать в нем влечение, но не сдаваться. Однако вряд ли можно было долго удерживать на расстоянии такую уже сформировавшуюся личность, как самодержавный властитель Людовик ХIV.
Тем временем шли приготовления к войне с Испанией. Здесь, не пускаясь в юридические тонкости законов тех времен, следует напомнить о том, что согласно брачному контракту между Людовиком ХIV и испанской инфантой Марией-Терезией та отказывалась от своих наследственных прав на корону, в возмещение которых ее отец, король Филипп IV, обязывался выплатить за дочерью приданое в сумме 500 000 экю золотом. Естественно, король-отец, финансовые дела которого обстояли весьма неважно, своих обязательств не выполнил. После его смерти Людовик, которого прямо-таки распирало желание войти в анналы истории королем, покрывшим себя славой завоевателя, предъявил права на целый ряд земель, находившихся под властью испанской короны (опять-таки, напоминаем, что часть их в ту пору находилась на территории испанских Нидерландов).
Слухи о предстоящей кампании будто на крыльях вещей птицы достигли замка, где изнывал от вынужденного бездействия господин де Монтеспан. Маркиз немедленно явился в Париж, влекомый единственным благородным побуждением набрать еще долгов для экипировки своего отряда с расчетом принять участие в военных действиях на пиренейской границе. Историки уверяют, что Атенаис умоляла мужа забрать ее с собой в провинцию подальше от греховных соблазнов двора, но тот и слушать жену не стал – он уже предвкушал все радости походной жизни и общества истинных рубак.
Итак, муж Атенаис отбыл на театр военных действий, а в мае в поход двинулась королевская армия, отягощенная вереницами карет с прекрасными дамами (король поставил условием, чтобы королева присоединилась к нему несколько позже, дабы со всей помпой въезжать в города, покоренные супругом), их челядью, посудой, парадными туалетами и т. п.). Луизе де Лавальер ввиду ее четвертой пятимесячной беременности было велено остаться в Версале. Маркиза де Монтеспан как фрейлина королевы была вынуждена сопровождать свою госпожу.
Битва за Людовика
Луиза сама чувствовала, что, достигнув высшей точки своего фавора, она теперь без остановки покатится по дороге вниз. Молодая женщина опасалась, что отец не узаконит будущего ребенка как Марианну. Отсюда вполне понятен ее поступок женщины, движимой отчаянием в попытке вернуть утраченную любовь.
7 июня окружение Марии-Терезии пришло в величайшее волнение: Луиза де Лавальер осмелилась покинуть Версаль и присоединиться к свите королевы. Дамы расценили это как величайшую наглость. После окончания утренней мессы де Лавальер подошла к королеве, но та проявила по отношению к ней полное безразличие, села в карету и приказала своему метрдотелю не обслуживать фаворитку за столом (правда, умудренный опытом служака, предвидя неудовольствие короля, тайно накормил фаворитку и двух ее сопровождающих). В карете Марии-Терезии основным занятием дам стало перемывание косточек фаворитке. Тон задавала Мадам де Монтеспан:
– Меня восхищает ее дерзость: осмелиться явиться перед королевой, прибыть с такой скоростью, не зная, будет ли это сочтено ею уместным. Король наверняка не велел ей приезжать. Господь храни меня от того, чтобы стать любовницей короля! Но если бы я была ею, сгорела бы от стыда перед королевой.
На другой день, когда кортеж королевы направлялся в Авень навстречу королю, де Лавальер обогнала его, пустившись напрямую по полям. Король весьма прохладно отнесся к появлению Луизы, но понял этот отчаянный жест во спасение угасающей любви и на другой день пригласил ее сесть в карету королевы и ужинать за своим столом. Все его мысли были направлены на завоевание несравненной Атенаис. Судя по воспоминаниям современников, где-то между 9 и 14 июня в лагере под городом Авень Мадам де Монтеспан сдалась.
Придворные быстро заметили, что общение короля с Атенаис помогло Людовику сбросить с себя остатки робости, следы которой все еще проявлялись в его общении с женщинами. Ему иногда случалось неловко лепетать в обществе прелестниц, искушенных в искусстве кокетства, король предпочитал вести беседы на любовные темы, либо удалившись в проемы окон, либо прячась в тени боскетов, дабы скрыть румянец, выступавший на щеках. Общение с Монтеспан избавило его от этого недостатка. Он теперь не знал никаких стеснений в обхождении с женщинами и совершенно перестал церемониться с Луизой, которая 3 октября 1667 года родила сына Луи, впоследствии узаконенного под именем графа де Вермандуа. Как всегда, роды проходили в обстановке глубокой секретности, ребенок тотчас же был отдан под опеку преданной четы Кольбер, а в покоях фаворитки вскоре на поздний ужин собрались гости.
Тем временем города, осажденные королевской армией, сдавались без особого сопротивления. Король выступал в авангарде своих мушкетеров. Как-то при пушечном обстреле были убиты его паж и две запасные лошади; однажды шальная пуля оторвала каблук его сапога, но, по свидетельству историка Пелиссона, «монаршую особу это ничуть не взволновало, он даже не повернул головы». Людовик вел себя настолько бесшабашно, что маршал Тюренн пригрозил покинуть армию, если тот «не перестанет разъезжать на своем белом скакуне, с белым плюмажем, как будто нарочно выставляя себя напоказ». Сдавшиеся после незначительного сопротивления города встречали королевскую чету колокольным звоном и хлебом-солью. 2 мая 1668 года в Экс-ла-Шапель был подписан мир, по которому Франция получила часть земель, на которые претендовала. Кстати, за проявленную доблесть в этой войне брат Луизы получил чин бригадира.
Во время кампании маркиз де Монтеспан проявил себя храбрым воином во время незначительных стычек на южной границе под Русильоном. Он явился туда с подразделением из 80 человек, отлично обученных и экипированных. По представлению военного министра Лувуа король включил подразделение де Монтеспана в полк Генерального комиссара, расквартированный на зиму в Руссильоне, и пообещал маркизу звание полковника. В подобной обстановке Монтеспан чувствовал себя как рыба в воде, отпадала необходимость пресмыкаться на дворцовом паркете, но можно было вовсю наслаждаться обществом боевых друзей, карточной игрой и любовью крепких деревенских девок.
Когда военные действия стихли, Монтеспан завел интрижку с некой легкомысленной девицей, подговорил ее сбежать из дому и спрятал в своем подразделении, переодев юношей. Тем не менее в Перпиньяне один из родственников узнал пропавшую, когда та в новом обличье передвигалась в сопровождении лакея маркиза. Родственник немедленно подал жалобу помощнику бальи города, который постановил упечь девицу в тюрьму и известить ее мать, дабы она возвратила дочь в отчий дом. Взбешенный Монтеспан устроил скандал у магистрата, осыпая его ругательствами и призывая на его голову самые страшные кары. Однако помощник бальи не уступал и согласился освободить девицу только под опеку матери. Получив свободу, ветреница немедленно сбежала к своему капитану, но тот быстро пресытился этой красоткой и пристроил ее в услужение к какой-то даме в Перпиньяне, щедро отвалив ей смехотворное приданое в двадцать пистолей.
По наущению маркиза его подчиненные отомстили помощнику бальи, ворвавшись в его дом со шпагами и пистолетами, вышвырнули его на улицу, избили и принялись оскорблять тех, кто осмелился прийти ему на помощь. Пострадавший подал жалобу в высший совет Русильона, но дело замяли. В самом начале 1668 года военные действия на южной границе были окончательно прекращены, и маркиз возвратился в Париж.
В Париже его не ждало ничего хорошего, поскольку в попытке умиротворить кредиторов ему пришлось обратиться к ростовщикам, заламывавшим совершенно безбожные проценты. Мадам де Монтеспан еще раз осознала, что за будущее сулит ей жизнь с таким человеком, и если ее еще и терзали какие-то угрызения совести по поводу совершаемого ею греха, от них вскоре не осталось и следа. Она поняла все выгоды открывавшегося перед ней положения фаворитки и решила как можно скорее занять его и как можно дольше удерживать за собой. Считают, что именно с этого времени она стала постоянной клиенткой ворожей, гадалок, колдуний и торговцев зельями. Как и большинство знатных и состоятельных дам того времени, уже осенью 1667 года или зимой 1668-го она тайно навещала знаменитую колдунью Катрин Вуазен. Однако вскоре магическая сила этой женщины показалась Атенаис недостаточной. Более убедительное впечатление произвела на нее деятельность Адама Куре дю Дюбюиссона, бывшего торговца шерстью из Нормандии, который счел более доходным занятием надувательство в области магии и колдовства, а также Франсуа Мариэтта, священника из прихода Св. Северина, служившего кощунственные «черные» мессы. Мадам де Монтеспан прибегла к услугам этих двух лиц весьма сомнительного толка, которые неоднократно совершали свои святотатственные действия с начала 1668 года во дворце Сен-Жермен в покоях сестры Атенаис, графини де Тианж. Сестры не были единственными знатными дамами, которые верили в силу заклинаний Дюбюиссона и Мариэтта, многие другие также мечтали приворожить короля; слава этих мошенников колдовских дел столь быстро распространилась в высших кругах Парижа, что Катрин Вуазен, убоявшись конкуренции со стороны этих пройдох, донесла на них.
29 июня 1668 года обоих засадили в каталажку и завели на них дело о кощунстве и святотатстве. Оба обвиняемых не стали запираться. Дюбюиссон признал, что «были знатные дамы, доводившее дело до того, чтобы заключить договор с дьяволом, подписанный собственной кровью, дабы устранить мадемуазель Лавальер от короля, чтобы занять ее место, поговаривали даже о том, чтобы дать оной Лавальер яд». Мариэтт также признал, что служил черные мессы, возлагая Евангелие на голову маркизы де Монтеспан и некоторых других знатных особ.
Дело по завершении расследования передали в суд, где судьями служили родственник Мариэтта и отец жены брата Атенаис де Монтеспан. Дюбюиссона приговорили к каторге на галерах, Мариэтта – к заключению в тюрьме Сен-Лазар. Однако вопрос об участии вельможных дам в кощунственных ритуалах втихомолку замяли.
18 июля 1668 года по случаю победы в войне в Версале был устроен грандиозный праздник, посвященный Мадам де Монтеспан. В нем приняли участие три тысячи человек, и роскошь этих увеселений превзошла все, виденное ранее.
[26] Следует пояснить, что в то время сочинительство в аристократической среде считалось низменным ремеслом, ибо писать означало работать рукой, а истинный аристократ почитал труд занятием, недостойным благородного человека. В ту пору во французском языке даже не было слова «писатель». Когда вышел в свет первый психологический роман «Принцесса Клевская», его создатель, графиня де Лафайет, скрыла свое имя под псевдонимом, хотя всем была известна истинная личность автора.
[27] От франц. nécessaire – нужный, необходимый.