— Нет, — Намирэ качнула головой. — Для бога у меня слишком мало амбиций и самолюбия, к тому же, терпеть не могу, когда меня начинают превозносить. Я даже не создатель этого мира. Его придумали другие. А я решила дать ему — и тебе! — право на жизнь.
Ее слова звучали, как полнейшая дичь. Может, какой-нибудь религиозный фанатик и поверил бы в то, что беседует с высшим существом, но я… нет, я не мог увязать незнакомку с такими вещами. Да и, честно признаться, никогда не задумывался над тем, как и почему мир существует. Он просто есть. Хотя, почему бы ему не быть таким вот образом?
— Я понимаю, поверить сложно. Но мне нет нужды тебе врать. Желая выдать себя за божество, я бы пошла к простолюдинам и показала несколько чудес. А я просто хочу предостеречь тебя и помочь. Отчасти предупредить о том, что тебя ждет.
— Зачем? С чего такой альтруизм?
Теперь она занервничала уже явно, поняв мое неверие. Пальцы сильнее стиснули рукоятку кинжала, прижавшиеся уши выдавали с головой. Нет, боги, демиурги или как бишь их там еще, так себя не ведут. Если существо уверено в своей силе и своем праве, оно не дергается.
Если только она не совсем девчонка по божественным меркам.
— Воплощенная реальность может появиться тогда, когда придумывает историю и рассказывает ее другим так, что слушатели или зрители начинают верить в ее правдивость. Вера — очень мощная сила. Чем больше паства искренне верует в свое божество, тем оно сильнее. Чем больше мыслей притягивает рассказанная кем-то история, тем она реальнее. Только есть одно «но»: такой мир живет ровно столько, сколько длятся описанные события, ни больше, ни меньше.
— Ты хочешь сказать, что…
— Да. Ты умрешь, как только история будет рассказана до конца. Даже не так — развоплотишься. Перестанешь быть.
Вот теперь я почему-то верил ее словам, от которых повеяло жутью пустоты и абсолютного небытия. Зеленоглазая знала, о чем говорила, знала точно, и это ощущалось. В сумраке быстро наступающей ночи позднего лета ее лицо утратило живость и стало казаться фарфоровой маской, плывущей над ворохом черных одежд. Только это лицо и руки с оружием — вот и все, что осталось от нее. Остальное сожрал мрак.
— И сколько раз я так…
— Не ты. Другие души, воплотившиеся в образ. Но много. Очень много раз.
— Хочешь сказать, что таких Каинов были сотни?
— Ты действительно носишь это имя, мать дала его тебе при рождении, оно твое. Но ты — не образ, а живой разумный. Вернее, не совсем живой или не так, как другие, но это не играет роли. И я хочу дать тебе возможность выйти ха пределы предначертанного.
Намирэ снова умолкла. Ждала моего ответа. А я и не знал, что сказать.
Не каждый день узнаешь, что из-за тебя воссоздают целый мир, кем-то всего-навсего придуманный. Воссоздают — и страшатся сделанного, потому что…
Она впилась в меня взглядом. Вцепилась, ждала ответа, как какой-то спасительной соломинки. Потому что…
Потому что боится моего отказа довериться ее направляющей руке. Ведь мне придется пройти через все то, что заготовлено чьей-то волей, по ее почину. А как же свобода выбора, свобода воли?
Она ответила, пряча глаза.
— Ее нет. Не только потому, что здесь верят в Судьбу, предопределенность и прочее. Это еще одно свойство Воплощенных реальностей — они стремятся идти так, как их задумывали. Даже наш разговор сейчас это часть узора истории, с той лишь разницей, что я говорю тебе намного больше, чем должна была женщина, чье место я заняла.
Мда. Можно было бы и вспылить, но как-то не хотелось. В конце концов получается, что меня вообще бы не было, не реши эта перепуганная леди с чего-то соблаговолить взяться за наш, думается мне, не самый прекрасный мир. Ну да, меня убили, некромант мутит воду, науськивая на коллег по цеху, и неизвестно, чем все это закончится. То есть нет, рыжая-то как раз прекрасно знает. И если решила столь подробно просветить, значит, слепое следование чужим фантазиям — каково, а! — ей невыгодно.
Все тот же вопрос… Зачем? Нет, не так. Почему?
Я и спросил
Намирэ молчала долго и казалось, ушла в себя. Взгляд потух, глаза превратились в драгоценные камни, отражавшие свет луны. Это начало настораживать. Кто она на самом деле? И почему меня терзает ощущение, будто ее самой сейчас и здесь нет? Но через какое-то время блеск глаз снова стал живым, и она ответила. Медленно, тщательно подбирая слова и взвешивая каждое.
— Иногда… В определенный момент жизни понимаешь, что тебе очень нужен кто-то рядом. Но не просто неизвестный чужак, а тот, кого ты ищешь, вглядываясь в лица прохожих, цепляясь за образы, ловя обрывки фраз между книжных строк и слушая истории. Ты ищешь, а найти не можешь, потому что те, кто вокруг тебя, никак не похожи. Инициируя мир по образу, я уже знала, что это будешь ты. Ты мне нужен.
И это «нужен» резануло внезапной тоской.
Она не походила на других женщин, не смотрела на меня влюбленными глазами, как деревенские девчонки, готовые повиснуть на знатном господине, лишь бы получить от него внимание, бастарда, содержание, подарки — насколько у господина щедрости хватит. Она сохраняла достоинство.
Но одно это короткое слово яснее ясного давало услышать всю бездну отчаянного желания быть рядом. Не больше, но и не меньше.
— Извини, другого объяснения у меня нет.
Оно и не могло быть другим. Я это понимал. Подумалось, что на такие шаги идут либо из холодного расчета, в поисках немалых ценностей, либо вот так. Взять с меня нечего кроме меня самого, вздорного характера и, может быть, симпатичной рожи, в чем я сейчас особенно сомневаюсь.