– Телепатия? – смеясь предположила Хэдли.
– О! Их мысли угадать нетрудно…
Ее сигарилла выпустила грустное облачко дыма. Хэдли, ощутив внезапную симпатию, подарила ей гардению.
– Это верно, что Ретт Батлер[67] будет с нами сегодня вечером?
– Ходят такие слухи, – ответила Хэдли с таинственным видом.
– Отлично. Вот мы и узнаем наконец, носил ли он в «Унесенных ветром» вставную челюсть.
Через час начали подавать ужин. Поднос Хэдли почти опустел, но ремень больно натер ключицу. Она ушла в лобби, чтобы перевесить поднос на другое плечо и пополнить запасы товара.
За стойкой гардероба для клиентов Нелл пересчитывала корешки билетов. Нелл была бессменной гардеробщицей «Платинума».
– Какой-то тип порвал мне юбку, – пожаловалась она, приподняв подол.
– Ты ему, надеюсь, очень понравилась? – вмешалась выбежавшая из зала Ванда.
– Он меня даже не заметил. Ничего, симпатичный, но вид такой… как бы это сказать… будто оставил свою голову на соседнем стуле.
– Хо-хо-хо, – предостерегла их Ванда, которой был виден коридор. – Навстречу Харпо, Граучо и Чико[68] идет Мумия!
Все молча засуетились, Нелл извернулась, чтобы скрыть порванный подол.
Мистер Тореска удостоил их взглядом, от которого всем немедленно захотелось убежать и поискать укрытие понадежнее, после чего скрылся за одной из дверей.
– Не спускает с нас глаз, – прошептала Ванда. – На самом деле он никуда не шел.
– Только что-то очень торопился.
– Ладно, пошли, за работу.
Хэдли обходила золотой квадрат, где стояли самые дорогие столики. Вдруг она замерла на месте.
Галстук-бабочка был сегодня не красный, а серый и повязан криво. Незнакомец смотрел в стакан, вертя его в пальцах. В остальном это был всё тот же влюбленный мужчина. Влюбленный, одинокий и поэтому несчастный.
Хэдли взяла с подноса гардению и с улыбкой протянула ему. Он заморгал, как будто она бросила ему в глаза горсть песка.
– Приколоть ее к вашему лацкану? – любезно спросила она.
Он был совсем молодой, лет двадцать – двадцать один, не больше, и выглядел так, будто плыл в лодке, а весла потерял. Пробормотав что-то невнятное, он взял цветок, потеребил в руках, не зная, что с ним делать, и наконец положил на сложенную белоснежную салфетку перед тарелкой с нетронутыми закусками. После этого он машинально порылся в карманах и, достав банкноту, разгладил ее на столе.
Сигарет-гёрл редко доводилось видеть банкноту в двести долларов, даже в «Платинуме».
– Извините, – пролепетала Хэдли. – У меня нет сдачи, мне придется…
– Оставьте себе.
На его лице промелькнула улыбка, словно проворный зверек, строптивый и немного усталый.
Гардения стоила доллар. Чаевые в сто девяносто девять долларов? Что это значит? Хэдли встретила мягкий взгляд карих глаз.
– Оставьте себе, – повторил молодой человек, – и выходите замуж.
Он достал из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар. Она поднесла ему спички.
– Я сейчас.