Сахара и Судан (Результаты шестилетнего путешествия по Африке): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Борку после прихода в эти широты арабов сделалось несчастной страной. Прежде его жители порою вели со своими соседями войну, порою жили в мире, как это водится среди племен пустыни при их бедности и отсутствии представления о законности, однако у них были и союзники и уж никогда все окрестные племена не являлись одновременно их врагами. Но с тех пор как улед-солиман стали совершать оттуда, как из своей ставки, набеги во все стороны, потерпевшие урон соседи, дождавшись их возвращения в Канем, старались отомстить оставшимся на месте жителям, что для них обычно не составляло труда при их численном перевесе. Таким образом, бедные жители дошли до того, что стали радоваться приходу своих господ, появлявшихся под именем друзей, ибо это была их единственная надежда отбить потерянное имущество. Правда, полугодовой мир и скудную добычу они дорого оплачивали голодом и нуждой в присутствии бессердечных кочевников и жизнью в страхе и неуверенности после их ухода.

Родословную жителей Джина нелегко установить. Хотя их объединяют под общим названием джиноа, просхождение их отдельных подразделений весьма различно. Первоначальными хозяевами оазиса некогда были кочевники атерета, которые позднее присоединились к общему движению на юг. Денэм и Клаппертон еще застали их в качестве значительного племени в южной части борнуанской дороги, а теперь их остатки живут в округе Казель в Борну. Помимо первоначальных, проживающих на родине, остатков этого племени мы обнаруживаем среди джиноа семьи джавана, которые, как говорят, пришли из Канема; беша, которые происходят из Ури; тюрдо, которые являются людьми горан из Северного Вадаи; джаварда, которые называют себя родственниками кара, или креда, из Бахр-эль-Газаля; догорда, которые явились из Канема, чьей первоначальной родиной был якобы Вун, а также мелкие осколки других племен. Столь разнообразное происхождение приводит к наличию множества вождей, среди которых, однако, во внимание уже давно принимается один лишь Мухаммед Ланга. В прежние времена упомянутый вождь племени джавана, Иртши Годда, был самым почитаемым вождем оазиса, а его свойство с семьей племени джагада привело к тому, что это племя приобрело в оазисе большое влияние. Однако оно не владеет там финиковыми пальмами, как другие племена в остальных оазисах этой местности. Собственно хозяевами являются лишь джиноа.

Оазис так богат водой, что в самых глубоких местах воду из земли можно черпать без всяких приспособлений. Даже в пустынных окрестностях по дороге мы натыкались на какой-нибудь бугорочек, покрытый растительностью, у подножия которого из расщелины бодро бил еще неизвестный источник. Местность не сплошь ровная, а обнаруживает то скальные выходы, то песчаные нагромождения, и поверхность ее сообразно со степенью противодействия почвы эродирующим атмосферным воздействиям приобретает различный характер. Обширные пространства покрыты слоем квасцов, а там, где отсутствуют скалы, песок и квасцы, на поверхность выступает сероголубая глина.

4 июня мы покинули источник Галакка, но не сразу попали в предназначенное для нас место, оазис Нгурр, переход до которого едва ли занял бы полдня. Нам незачем было спешить, поскольку финики там еще не созрели, так что уже через два часа, пройдя в восточном-юго-восточном направлении по району песчаных холмов, редко поросших этелем, ошаром, сиваком и акациями, мы остановились поблизости от источника Малли. Его обильная, вкусная вода — настоящий подарок природы — столь же мало использовалась, как и вода Айн-Галакки. Правда, поблизости находились какие-то неухоженные плодовые растения, следы одичавшего сада, однако большая часть воды застаивалась в заросшей тростником трясине. Ошар вырастает здесь до размера солидных деревьев, а с сивака голодные жители тщательно обобрали все плоды. Salvadora persica так распространена в Борку, Боделе и Эгеи, что ее ягоды приобретают определенное значение для пропитания людей. Ряд племен, такие, как джагада и далеа из Кирди, сангада и джири из Нгурра, носят общее прозвище кукурда, т. е. едоков кукуры — так называют сушеные ягоды сивака.

Мы и на следующий день оставались у источника Малли, отчасти потому, что его окрестности богаты кормовыми травами, отчасти из-за невыносимой жары, когда ртуть в термометре при слабом юго-западном ветре поднималась до 45 °C. Дважды на горизонте с северо-востока собирались грозы. Они проносились на запад севернее нас, и, хотя несколько охладили атмосферу резкими порывами ветра, их действие оказалось мимолетным. Только 6 июня, через два часа перехода в том же восточном-юго-восточном направлении, мы прибыли в Нгурр. Миновав район песчаных холмов, посередине которого лежит источник Малли, мы оказались на пустынной равнине, занятой тесно стоящими, плоскими скалами из горизонтально напластованной серой и иногда окрашенной в розовый цвет горной породы высотой от трех до четырех футов. Затем мы преодолели более обширную возвышенность, тянущуюся с севера на юг, покрытую черной галькой, и по ту сторону от нее вступили на равнину Нгурр, на которой за высоким и массивным валом песчаных дюн, в глубокой долине внезапно появилась пальмовая роща. Оазис Нгурр состоит из юго-западной и северо-восточной частей, которые отделены друг от друга идущей с северо-запада на юго-восток скалистой возвышенностью небольшой высоты, но довольно широкой. Юго-западный Нгурр носит название Дигре, при разделе он достался джебаир и миаисса; северо-восточный называется Нгурр Ма и предназначается на ближайшее время шередат. Наш фарик вскоре разбил лагерь на ровном участке из серой глины у подножия цепи дюн, которая окружает пальмовую рощу, а я в это время взобрался до середины песчаной дюны, чтобы воспользоваться тенью растущих там пальм.

Моим ближайшим соседом был один даза по имени Харан со своей семьей, хижина которого стояла на вершине эрга. Финики в нашей половине оазиса созрели, пожалуй, еще меньше, чем финики в Джине. Даже самый ранний мелкий серый сорт (туземцы называют его кудо, а мои спутники — ал-бейд), который арабы предпочитают пускать на корм лошадям, был еще очень зеленым, а у остальных сортов, употребляемых в свежем виде (ротоб), даже не замечалось пока никаких признаков созревания.

Пребывание в Борку

Ограждение для палатки. — Тщетные попытки раздобыть лакби. — Набег на Эннеди. — Мужчины улед-солиман под башмаком своих жен. — Известия о роковой судьбе набега. — Скорбь женщин. — Возвращение спасшихся от плена — Переговоры с бидейят о возвращении пленных. — Печальная судьба сына Адамы — Напрасные попытки побудить Хазаза к возвращению в Канем. — Разговоры с улед-солиман об их преступной и жалкой жизни. — Моя осведомительница из Эннеди и ее бегство. — Трудности с приобретением мяса и зерна. — Безрезультатные попытки забивать скот для собственного потребления. — Бесстыдное поведение арабов. — Голод и нищета среди туземцев. — Потеря последнего верблюда и малые шансы на приобретение других. — Неоправдавшаяся надежда продать палатку и лошадь. — Поездка в Эллебое для сбора фиников. — Возвращение миссионеров-сенуситов и их неизменная враждебность. — Решительное выступление Хазаза в защиту долга гостеприимства. — Вождь племени шередат ал-Асвад. — Посланец короля Вадаи и его неудачная миссия у магарба. — Возвращение к источнику Галакка и переход к финиковым рощам в северных долинах Борку. — Прибытие в Буду. — Описание оазиса. — Способ получения там соли. — Вид с горы Корока на горную цепь Ту — Деревня Тарака. — Прочие деревушки в Буду. — Возвращение к Айн-Галакке и дорогостоящая покупка верблюдов для обратного пути в Канем.

С прибытием в Нгурр наступила грустная пора бездействия, сопровождавшаяся жарой и ветром, однообразие которой действовало в высшей степени удручающе на состояние ума и духа. Наивысшая дневная температура в течение следующих недель никогда не опускалась ниже 35 °C, в большинстве же случаев она превышала 40 °. К тому же ветер, дувший по мере приближения летнего сезона чаще всего из восточной половины розы ветров, все больше перерастал в ежедневную песчаную бурю, делавшую невозможным какое бы то ни было занятие. Правда, под руководством Харана мы окружили палатку оградой из пальмовых веток, которые просто втыкали в песок и связывали друг с другом, однако после завершения работы пытка от жары только увеличилась. Весь подгоняемый ветром песок накапливался у ограды, вскоре образовав вокруг нас настоящую стену, которая хотя и защищала палатку от воздействия ветра, но превращала ее при этом в подобие раскаленной печи.

Это время показалось бы мне еще более невыносимым, если бы не мой сообразительный сосед Харан, ставший для меня щедрым источником сведений, ибо он прекрасно знал страну тубу и подразделения их племен и был достаточно умен, чтобы помочь мне в освоении диалекта даза. Он заботился для меня и о материальных удовольствиях, стараясь удовлетворить их регулярной добычей лакби и используя для этой цели различные неплодоносящие деревья поблизости от нас. Однако все попытки обеспечить нас этим алкогольным напитком кончались неудачей; возможно, к моему благу, ибо я действительно побаивался того, что, пытаясь внести хоть какое-то разнообразие в монотонное существование, привыкну к употреблению этого зелья. Моим людям всего несколько раз удалось заполучить вытекающий по ночам сок, так как едва любители выпить обнаруживали такое дерево, как исчезало и содержимое нашего сосуда, укрепленного на нем. В самые ранние часы мы не успевали опередить воров, и они всякий раз с ловкостью добивались своей цели, даже когда кто-то из моих людей спал у дерева. Наконец Хадж Хусейн как-то, еще до рассвета, спрятался поблизости от дерева и незадолго до первых утренних сумерек обнаружил злоумышленницу в лице одной знатной арабки. Тогда все согласились, что там, где даже женщине не стыдно не только пить запретный сок, но красть его, нам следует отказаться от всяких дальнейших попыток его добычи.

Чтобы воспользоваться временем, остающимся до сбора урожая, вскоре после нашего прибытия в Нгурр был задуман набег на Эннеди. Я тоже намеревался принять в нем участие, чтобы хотя бы мельком увидеть эту наименее известную часть восточной пустыни. Из-за удаленности области бидейят от Борку (расстояние между ними достигает около семи дней пути), а также чтобы набрать как можно больше участников, было решено провести эту операцию на верблюдах. Если из полутораста всадников, которых арабы могли выставить на лошадях, исключить тех, кто отправился в Вадаи, и тех, кому препятствовали возраст, болезнь и личные обстоятельства, то никак не набиралось силы, необходимой для набега против густонаселенных долин Эннеди. Однако подходящими верблюдами владели почти все, так что если из общего числа в 400–500 воинов (арабов и рабов) в набег отправятся несколько сотен, то оставшихся вполне хватит для защиты женщин, детей и верблюдов, тем более что в данный момент едва ли можно было ожидать какого-то нападения. К сожалению, я располагал только молодым верблюдом и при всеобщей нехватке этих животных не имел шансов купить другого, более пригодного для подобного предприятия. Несмотря на это, я хотел попытаться воспользоваться своим верблюдом и велел привести его с пастбища, расположенного в нескольких днях пути. Но он пришел уже с пораненной ногой, и, таким образом, попытка выступить вместе с воинами окончилась неудачей. Я был вынужден воздержаться от исполнения своего горячего желания и продолжать однообразную жизнь в лагере. В конечном счете в набеге приняли участие 100 улед-солиман и столько же жителей Борку. По дороге к ним присоединились еще сотня воинов-магарба и их знакомые даза. В первые же дни многие, особенно рабы, вернулись обратно, едва они убедились в непригодности своих верблюдов, ибо жизнь и безопасность в подобного рода операциях, естественно, зависит от надежности верховых животных.

После отбытия газиев жизнь стала еще монотонней, чем прежде, и моим единственным утешением являлся сосед Харан, который также отказался от участия в набеге из-за отсутствия подходящего верблюда. Из моих людей Солиман становился все небрежнее, Хамму, несмотря на вернувшееся к нему здоровье, все ленивее, и только Хадж Хусейн был очень занят, стараясь раздобыть как можно больше лифа и приготовить из него веревки для дальнейшего путешествия и на обратный путь (такие веревки не теряют своей прочности из-за жары и сухости, подобно веревкам из волокон пальмы дум).

Врачебная деятельность иногда приводила меня в Нгурр Ма к шередат. Их фактический вождь ал-Асвад, с которым я бы охотно познакомился, ибо из всех арабов Канема он определенно был самым известным в Судане, находился еще у короля Вадаи. Однако его брат ал-Хиши, женатый на сестре Абд ал-Джлиля, оставался дома. Его жена была самой смышленой, самой приятной и самой любимой женщиной во всем племени. Она непринужденно общалась с мужчинами, ни в малейшей степени не теряя их уважения, и пользовалась неограниченной властью над своим супругом. Правда, среди улед-солиман это было, по-видимому, правилом, и было любопытно видеть, как эти грубые мужчины, все существование которых представляло собой жестокую борьбу с трудностями жизни и опасностями и которые наводили на всех страх, были бессильны в собственном доме. Хиши к тому же был еще и неженка. Я лечил его от катарального воспаления гортани и миндалин, перед которым он испытывал смертельный ужас, а к связанным с этим недомоганием умеренным болям он проявлял поистине детскую чувствительность. На примере детей жены Хиши я увидел, что арабы на своей новой родине переняли обычай негров и метисов обрезать детям язычок с помощью ножниц, чтобы защитить их, как они полагали, от целого ряда болезней, а также удалять в зародыше клыки, чтобы уменьшить опасности, связанные с прорезыванием зубов.

Прошли две недели с тех пор, как наши люди отправились в Эннеди, и известия от них, разумеется, не поступали. 1 июля, во время послеполуденной молитвы аср 22, из ближайшего селения до нас донесся вопль, кторый наполнил всех жутким предчувствием. Вскоре оттуда показались женщины, с громким горестным воем заламывавшие себе руки, шагавшие нетвердо, пританцовывая и посыпая голову песком. Наши выбежали им навстречу, и вскоре весь лагерь наполнился причитаниями. Как видно, обычай требовал выражения горя с соблюдением определенного ритма. Женщины, спеша от одной к другой, обнимаясь с громкими жалобами, тихими стонами или речитативным пением, танцуя или отбивая такт ногами и даже дико кружась в круге и вырывая себе волосы, соблюдали определенный ритм. Это продолжалось долго, прежде чем удалось вырвать у них хоть какие-то слова, но и они мало что значили. Какой-то неопределенный слух о том, что наши воины были уничтожены в Эннеди, дошел до селения. Однако никто не знал, откуда и через кого. Мужчины вскочили на лошадей, чтобы разузнать причины печального известия, и вскоре принесли из дуара шередат рассказ о вероятных обстоятельствах дела. Согласно этому рассказу, улед-солиман вместе с сопровождавшими их даза, общими силами в 150 или 200 человек, направились прямо на восток в близлежащую долину Эннеди, Эннери-Никауле (или Кауле), тогда как магарба со своими даза держали путь к расположенной северо-западнее долине Эннери-Мурдо. Первые вскоре завладели приличным стадом верблюдов и решили оставить его у какого-то колодца под охраной слабых, больных и с плохими верблюдами воинов, тогда как остальные отправились за дальнейшей добычей. Однако оставленные у колодца не выполнили эту договоренность, а сразу же пустились в обратный путь в Борку; у первого же колодца на них напали враги и частично перебили, частично взяли в плен, а их было 24. Остальным досталась весьма скромная добыча, и теперь они, должно быть, находились на пути домой. По слухам, и у магарба дела обстояли неважно.

Когда были получены точные сведения с перечислением имен пропавших без вести и убитых, прекратились громкие жалобы тех, чьи родственники не пострадали, но зато рядом со мной из хижины мурабида Брахима ас-Зедани, которого считали в числе павших, днем и ночью раздавалось траурное пение его жены Бу Мераджи и его дочери. Эта последняя была особенно неистощима в выражении своей скорби. Ее горестные душераздирающие вопли разносились по пустынной долине, ее голос то замирал в тихих стонах, то в тишине ночи слышались ее кроткие трогательные жалобы, пока природа не брала свое и она в изнеможении не забывалась недолгим сном.

Спустя несколько дней вернулись уцелевшие члены экспедиции и подтвердили вести о скорбном происшествии. В тот же день в Эннеди отрядили ближайшего родственника Адамы, вождя джагада, надежнейшего приверженца арабов в Борку. Он должен был навести точные справки о судьбе каждого человека в отдельности, а также повести переговоры о сумме выкупа за пленных. Я надеялся вместе с этим посредником добраться мирным путем до бидейят, но натолкнулся на решительное возражение Абд ал-Джлиля и знатных людей, хотя сам посланный не отказывался поручиться за мою безопасность.

Через две недели, в середине июля, явился посланец бидейят некий Гордои из племени аринда диркома, т. е. теда, многие из которых жили в западных долинах Эннеди. Он передал условия выдачи пленных, сказав, что наш гонец был задержан в качестве заложника. Хотя множество бидейят находилось в неволе у арабов, тем не менее те не предложили, как можно было бы ожидать, обменять их на пленных. Чувство солидарности не слишком развито у жителей Эннеди, и лишь один из них согласился обменять своего пленника-араба на члена своей семьи. Остальные потребовали выплатить за каждого человека по десять верблюдов, но довольствовались и меньшим количеством, если семья какого-то пленного была недостаточно зажиточной. Пришлось счесть эти условия умеренными и даже скромными и признать, что арабы, если бы они были хозяевами положения, отнюдь не проявили бы подобной снисходительности. И вот однажды, совершенно неожиданным образом, когда еще не смолкли жалобы его жены и дочери, появился мой сосед мурабид, причем без всякого выкупа. В перестрелке у колодца он не был убит, а лишь легко ранен, а затем, принимая в расчет его религиозность и бедность, освобожден взамен на обещание, что когда-нибудь он выплатит по возможности высокую сумму за свою свободу

К сожалению, сын Адамы, подававший большие надежды и тоже оказавшийся в числе пленников, отрезал себе дорогу к освобождению. Правда, его поступок вызвал восхищение не только соплеменников, но и арабов, но ему самому он стоил жизни. Связанного юношу отправили в сопровождении двух сторожей из долины Ника-уле в долину Мурдо. Ночью ему удалось освободиться от своих пут и, убив обоих стражей, бежать на их верблюде. Слух о его дерзком поступке дошел до нас через неделю, и всех обуяли страх и опасение за жизнь этого юноши, надежды племени. Хотя несколько дней спустя какой-то человек из Вуна и утверждал, что напал на его следы, вскоре мы получили достоверное известие о его смерти. Во время бегства его верблюд при переходе через скалы сломал ногу, и это обрекло его на смерть от жажды. Печальная весть пришла в дом отца, когда тот отправился на дальнее пастбище, чтобы на всякий случай привести верблюдов для выкупа сына. Можно представить себе горе вождя, у которого всего год назад судьба отняла старшего, также очень способного сына, павшего в борьбе с мисирийя из Вадаи, и у кого в качестве единственного наследника остался теперь слабоумный сын.

Это было скорбное время. Днем и ночью отовсюду доносились редкие похоронные удары барабана и причитания женщин даза. Жажду мести арабам и их союзникам пришлось сдержать по крайней мере до возвращения своих пленников. Этому способствовали разумные советы Адамы, подвергнувшегося тяжким испытаниям и производившего на меня самое благоприятное впечатление среди всех знакомых мне тубу.

У меня же пропала всякая надежда попасть в Эннеди, а перспектива оставаться вплоть до окончания сбора фиников в Борку привела в такое уныние, что я всерьез стал торопить Хазаза, который, в общем, был человеком слова, выполнить свое первоначальное обещание и доставить меня через три — четыре месяца в Борну. Сначала он уговаривал меня подождать возвращения его отца, который вместе с остальными посланными должен был приехать из столицы Вадаи через Вун. Но однажды совершенно неожиданно из Канема прибыли два спутника Бу Алака и сообщили, что тот вместе с Бен Джувейли сразу же после того, как приветствовал короля Али на озере Фитри, вернулся к себе на родину в Шитати. Тогда Хазаз по крайней мере пообещал, что не будет дожидаться сбора урожая в Тигги и Буду. К сожалению, храбрый Хазаз переоценил свою власть над женщинами нашего дуара. Они были полны решимости не только прибрать к рукам превосходные финики северных оазисов Борку, но и пополнить в Буду запасы соли на зиму и были вполне способны настоять на своем, Хазаз же в отсутствие своего отца, вождя аилет Бу алак, не мог их оставить одних, но в то же время не был склонен отправлять меня с кем-то другим из арабов, отчасти потому, что серьезно воспринимал взятую на себя ответственность, а отчасти, видимо, и потому, что рассчитывал получить от меня подарки в случае благополучного возвращения.

Так и проходили в убийственном однообразии дни, недели, месяцы. Когда исчерпались разговоры на топографические и этнографические темы, ничто больше не связывало меня с моими спутниками. В пустыне, этом замкнутом мире, они на разные лады могли повторять лишь старые, неисчерпаемые для них рассказы о верблюдах и набегах за добычей, и я очень скоро был сыт ими по горло. Вначале с самыми понятливыми и образованными я вел серьезные беседы об их недостойной жизни и пытался склонить их сделать первые шаги к ее перемене, к переходу на полезную деятельность и оседлое жительство. Были среди них даже такие, кто, следуя распоряжениям старого Абд ал-Джлиля, предлагал остаться в Борку и жить сбором фиников в тамошних долинах и возделыванием земли под хлеб. Однако отсутствие привычки к регулярной работе, нехватка рабов и уже упоминавшиеся трудности в вопросе с одеждой так и не позволили серьезно отнестись к этим предложениям и в конечном счете все разбилось о гордость кочевников. Они охотно заявляли: «Мы живем, конечно, только несправедливостью и грехом, но каким же другим образом могли бы мы зарабатывать себе на жизнь, не работая? Ведь наши предки никогда не работали и было бы позором и предательством оставить подобный обычай этих столь уважаемых жителей земли. Для чего же еще и появляются на свет эти проклятые керада, как не для того, чтобы работать на людей, стоящих выше их!».

Благосклонная судьба еще раз подбросила мне кое-какие занятия. Когда все мои попытки добраться до Эннеди провалились, я постарался хотя бы собрать возможно более точные сведения об этой местности и столкнулся при этом с рабыней некоего Абдаллаха бен Салима. Это была молодая женщина-бидейят, которая, хотя и родила от своего хозяина ребенка, содержалась по большей части в цепях из-за прежних многочисленных попыток к бегству. Но поскольку позднее она, как видно, примирилась с судьбой и выражала большую любовь к своему ребенку, ее иногда для проверки освобождали от оков. Когда пришла весть о том, что один из сыновей ее хозяина, юноша, едва вышедший из детского возраста, во время того же неудачного набега также попал в плен к ее соплеменникам, она выразила такую искреннюю скорбь, что Абдаллах бен Салим был склонен воспользоваться ее предложением лично освободить и доставить домой его сына, а пока что позволил ей передвигаться свободно. Она немедленно сбежала со своим младенцем, но уже в Эллебое ее снова схватили и с этого момента постоянно держали в цепях.

Эту женщину я получил в качестве информанта о ее родине и о языке Эннеди при условии, что я буду лично забирать ее каждый день из дома хозяина и туда же доставлять. К сожалению, эти занятия, которым я обязан обильной и ценной информацией, закончились слишком быстро. Моя наставница была взрослой, сильной, гордой и любящей родину женщиной (темный цвет ее кожи отливал краснотой), которую ни на минуту не покидала мысль вернуть себе свободу бегством. Однажды она, как обычно, проводила утренние часы в моей палатке и с горечью шутила по поводу своего сынишки, «маленького раба», которому она дала в качестве утешения имя Аллахфи (т. е. «да живет Аллах»), а потом попрощалась со мной, так как хозяин из-за ссоры, происшедшей между ней и его законной женой, отсылал ее ненадолго к одному из своих друзей в другой дуар. Я одарил и отпустил ее, ничего не подозревая, а к вечеру она — на этот раз оставив ребенка, — разогнув железные оковы, бежала. Ее следы вели снова в Эллебое, однако никто ее не настиг. Я мысленно желал всего самого хорошего мужественной и энергичной женщине и жалел только бедного маленького Аллахфи, который так внезапно лишился материнского молока.

Между тем финики в Нгурре созревали все больше. Вскоре лошадей стали кормить исключительно их ранними неблагородными сортами, тогда как остальные в количестве нескольких центнеров упаковали для отправки на рынок в Куку или для зимних запасов; они же стали существенной частью пищи для людей, так как запасы зерна все уменьшались. Финики, которые при созревании становились мягкими и предназначались для потребления свежими, так называемые ротоб, вносили приятное и лакомое разнообразие, но приходились мне по вкусу меньше, нежели сушеные. Уже в конце июля доставать зерно и мясо удавалось с большим трудом. Лишь раз в день мы ели мучное блюдо в виде каши, причем постепенно к нашему неудовольствию она становилась все жиже. Кончился запас привезенного из Канема духна, средства для покупки нового зерна у меня таяли, а возможности его найти встречались все реже. Вместе с тем стало труднее перемалывать зерно в муку, так как женщины в нашем дуаре либо отказывались это делать, когда у них самих не было зерна, либо утаивали половину его.

Вначале, когда я болел, сострадательные соседи или рассчитывавшие на подарки знакомые снабжали меня верблюжьим молоком. Но вскоре оно кончилось, ибо владельцы сами нуждались в нем, да и вообще дойных верблюдиц было немного. Правда, как уже говорилось, финики считались пищей чрезвычайно здоровой, но даже для этих неприхотливых кочевников совершенно недостаточной на длительный срок — без одновременного потребления хлеба, мяса или молока.

Мясо, однако, грозило стать вовсе недоступным. Сначала я пробовал покупать раз в две недели козу, но, не говоря о том, что мелкий скот в то время в Борку был весьма редок, его покупка становилась чрезвычайно дорогой оттого, что небольшое количество мяса нельзя было хорошо высушить и сохранить. Его хватало бы всего на два дня, даже если бы оно находилось в моем распоряжении. Но это оказалось делом совершенно невозможным. Если я забивал козу ночью и тайком, то и тогда ко мне являлись многочисленные просители: один был пожилым и слабым стариком, другой просил для своей беременной жены, третий рассчитывал на особое внимание, так как был мурабидом. В одно мгновение все мясо расхватывалось, и никому не удавалось поесть досыта.

Во время поездки в Джин я, пожертвовав полтора фунта пороха и пять метров хама, приобрел одну из многочисленных в Борку коров, ожидая от нее больше выгоды, ибо, как показывает опыт, кроме потрохов, все ее мясо можно высушить. Но моя надежда очень скоро оказалась иллюзорной. После того как животное, оказавшееся очень злым, с большим трудом было доставлено в Нгурр, его пришлось забить, также тайно и под покровом ночи, с помощью рабов нашего фарика. Несмотря ни на что, все мои надежды были посрамлены. Рабы не довольствовались частью, которая полагается согласно обычаю за такую помощь, а стали все без исключения красть. В течение всей ночи место забоя окружали соседние арабы, которые под покровом темноты сумели получить мясо через подкупленных рабов. Поведение этих людей было поистине бесстыдным и просто немыслимым на их же родине, на севере. Мой сосед-даза по имени Харан был определенно голоднее всех и, несомненно, не пробовал мяса гораздо дольше. Несмотря на это, своим сдержанным поведением он доказал, как предосудительна жадность к еде и питью у его соотечественников, и тем самым обратил мое внимание на то, что улед-солиман обязаны своему грабительскому нраву прозвищем миннеминне не только фигурально. Утром при свете дня выяснилось, что потеряна почти третья часть всего мяса. Женщинам нашего фарика поручили разрезать на полоски то, что осталось; при этом пропала примерно еще одна треть, и наконец последняя треть значительно пострадала из-за неблагоприятной погоды. В сухой летний сезон достаточно одного дня, чтобы искусно нарезанное свежее мясо превратилось в полностью просушенные, жесткие, разламывающиеся куски — кадид, но, поскольку южные и юго-западные ветры, дующие из зоны дождей, вызвали очень высокую влажность воздуха, наши припасы еще и на третий день распространяли поблизости от моей палатки запах гнили и кишели живыми существами. Не помогло и то, что мясо было предусмотрительно обильно посолено. После того как лопнула и эта надежда, мне доводилось поесть мясо только, если где-то неподалеку забивали больного верблюда или какому-нибудь арабу удавалось подстрелить антилопу, но это случалось редко. Чаще попадалась дичь в виде диких голубей или ворон, а кур в Борку я не видел.

Правда, наша жизнь впроголодь могла еще показаться великолепной в сравнении с тем, как жили бедные туземцы, которым, чтобы успокоить чувство голода и поднять настроение, приходилось почти исключительно полагаться на алкогольное действие лакби, снимающего все заботы. Хотя, по моему заступничеству и в «припадке» чувства справедливости, арабы оставили за ними примерно шестую часть нашей пальмовой рощи, этот великодушный поступок свелся на нет из-за систематических грабежей и в этой части долины. Их совершали рабы с ведома и одобрения своих хозяев. Один старик из соседнего селения, владелец большей части тех финиковых пальм, которые достались нашему фарику, иногда приходил ко мне выпросить скромное вознаграждение. Он очень хорошо понимал, что, даже если бы я захотел вернуть ему пальмы, находящиеся в моем временном владении, они не принесли бы ему пользы, и с большой благодарностью принимал вместо этого то мерку духна, то кусок бумажной ткани, а то и лист бумаги или немного табака.

Свой небольшой запас ценных вещей я поневоле вынужден был приберечь исключительно для покупки верблюдов, тем более что последний из тех, кого я еще называл своим, сдох на пастбище из-за чрезмерного потребления свежей травы — как говорят, от лопнувшего брюха. Несмотря на свой фатализм, соседи приняли такое искреннее участие в моей потере, что долго никто из них не решался сообщить мне эту печальную новость. Поскольку набег на Эннеди, так же как и другой, на Тибести, оказался безрезультатным, верблюды все еще стоили недоступно дорого, так что за одно, правда, превосходное животное, купленное взамен погибшего, мне пришлось заплатить одну тобу короробиш, четыре обычных борнуанских платья и три талера. К тому же я еще оставался в долгу перед шейхом Абд ал-Джлилем, так как для подарков дружественным вождям даза из Борку я занял у него три выкрашенные краской индиго хаусанские тобы, получив за них крепкого верблюда. Однако я не представлял, откуда же я возьму еще две «спины» из четырех, совершенно мне необходимых. Необычайно высокий падеж верблюдов со временем еще больше поднял их цену, а мы не могли даже воспользоваться их мясом, так как пастбище в Яйо находилось слишком далеко. Выпадавшие то и дело дожди способствовали росту свежей травы, потребление которой без ежедневного водопоя оказывалось для животных роковым, но послать в Яйо для разделки падших животных достаточное количество людей было нельзя, ибо они были бы вынуждены питаться там исключительно молоком. Я уже стал надеяться, что эти обстоятельства вынудят моих спутников отказаться от сбора фиников в северных долинах и вернуться в Эгеи и Канем, но и здесь победу вновь одержали женщины.

Собрав урожай в Нгурре, мы сразу же решили прибрать к рукам финики и в Эллебое. Там они созревали несколько позже. Я со своей Накой еще мог принять участие в переезде в этот оазис, когда мы оставили лагерь в Нгурре, однако в ближайшем будущем нехватка вьючных животных грозила поставить меня в величайшее затруднение. Шейх Абд ал-Джлиль больше не мог ждать уплаты долга и поэтому мне пришлось подумать о продаже лошади и палатки. То и другое очень ценится арабами, и цена одной палатки почти равна стоимости сильного верблюда, а за одну хорошую лошадь можно получить трех или четырех верблюдов. К несчастью, осматривая палатку, я обнаружил, что ее нижний край, который погружается в песок, был полностью изъеден термитами. Я и не подумал проследить за этим, зная, что эти опасные насекомые предпочитают глинистую почву и обычно не появляются в песке. Что же касается лошади, то она с ее красивым сложением, излюбленной серо-стальной мастью, ростом выше обычных борнуанских лошадей нравилась мне больше своим видом, нежели достоинствами. Это было вялое и пассивное животное, слабое на передние ноги. Если она и раньше не желала толстеть, то теперь, в течение месяцев лишенная зерна, она была более чем в жалком состоянии. Арабы, и без того не очень-то уважавшие привлекательных с виду, но изнеженных борнуанских лошадей, знали ее плохие качества; те же, кто жил подальше, с сомнением смотрели на ее худобу и рост, грозившие им в будущем большими затратами зерна. Наконец ко мне привели одного человека из Вуна, принадлежавшего к племени нореа (название на языке даза), или наварма (арабское название), который вознамерился позволить себе роскошь завести лошадь и был склонен купить мою. Этого человека звали Абу Фатима, т. е. «отец Фатимы», так как женатые тубу обычно стыдятся пользоваться своим именем. После длительных торгов мы пришли к соглашению о цене, сводившейся к одному сильному, взрослому верблюду, одному трехлетке мужского пола — хикк, одному четырехлетке женского пола — джеда и одному двухлетнему верблюжонку — бен лебун. Однако получить эту цену можно было лишь недели через две, ибо стадо покупателя находилось на пастбище в Бахр-эль-Газале. К сожалению, разбилась и эта надежда. Правда, Абу Фатима, согласно своему обещанию, пригнал из Бахр-эль-Газаля нужных верблюдов, но в Вуне на него напали и тяжело ранили родственники его умершего зятя, которые после смерти последнего хотели получить назад выкуп за его вдову.