Сахара и Судан (Результаты шестилетнего путешествия по Африке): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Улед-солиман, чью беспокойную жизнь я собирался разделить в ближайшее время, будут неоднократно упоминаться в рассказе о моем путешествии. Меня очень интересовала и вызывала мое восхищенное удивление судьба этого крохотного арабского племени, та роль, которую оно некогда было способно играть у себя на родине, и превратности, которые оно перенесло на чужой земле, среди других враждебных племен, на обширной территории Южной Сахары и даже в относительно густо населенных суданских странах. Уже рассказы Барта, относящиеся к началу 50-х годов, давали любопытное представление о жизни и быте улед-солиман, и если, с одной стороны, грубость и беззастенчивость разбойников пустыни должны нас отталкивать и вызывать отвращение, то, с другой стороны, их неисчерпаемая жизненная сила и энергия вынуждает нас к их безоговорочному признанию. Хотя двадцать с лишним лет назад Генрих Барт считал, что вскоре они растворятся среди окружающего населения, они, несмотря на свою малочисленность, и поныне господствуют над огромной территорией.

Первоначальное местопребывание улед-солиман следует искать в Феццане и в окрестностях Большого Сирта. Зимой и весной они пасли стада своих верблюдов в степях неподалеку от морского побережья и располагались кое-где в речных долинах, которые подходят к этому большому заливу с запада.

Летом они отходили в оазисы Феццана, где у них были пальмовые плантации, чтобы собрать там урожай фиников.

Племя состояло из подразделений джебаир, миаисса, шередат и хеват. Из них первое и последнее оседло жили в Семну и Темен-хинте, тогда как два остальных колена делили между собой пальмовые рощи оазиса Себха. Общая их численность, по-видимому, никогда не была очень большой, а войско едва ли когда-нибудь достигало 1 тыс. всадников. Властью и авторитетом они были обязаны своей энергии и стойкости, превосходству своих вождей и рыцарской верности, с какой они всегда относились к многочисленным, более слабым соседям, которые присоединялись к ним или им подчинялись.

В военных набегах, которые улед-солиман предпринимали на дальние расстояния к югу от Феццана, отличался молодой Абд ал-Джлиль, будущий вождь. Они дошли до областей, населенных тубу, до Канема и даже до Багирми. Именно тогда улед-солиман познакомились с природным богатством той области, которую они избрали второй родиной, когда изменчивая судьба вынудила их расстаться с отечеством. Я еще застал среди них стариков, принимавших участие в этих набегах. Их глаза начинали сверкать, когда они рассказывали о временах, в которые они играли на своей родине блестящую, хотя и злополучную роль. На пороге могилы они лелеяли лишь одно желание — еще раз увидеть родину и успокоиться в отеческой земле.

Перед смертью Абл ал-Джлиль собрал старейшин своего племени. Он напомнил им общие походы на юг и дал совет поискать новую родину в богатой финиками области Борку, населенной тубу, поблизости от сочных пастбищ для верблюдов в Боделе и Бахр-эль-Газале.

Сначала этому совету последовала лишь часть племени, но через несколько лет и все, остававшиеся на родине, покинули ее, так что теперь на протяжении жизни примерно одного поколения почти все племя обитает к северу от Чада. Первоначально они завладели областью Борку. Однако она находилась чересчур далеко и от Феццана и от Борну. Улед-солиман, не занимаясь производством, зависели от рынков Борну, где приобретали одежду и зерно, поэтому вскоре они оставили Борку и закрепились в Канеме. В его южной части процветали земледелие и разведение крупного рогатого скота, а поросшие густым лесом долины и похожие на степь равнины в остальных частях давали им превосходные пастбища для верблюдоводства, да и рынки Борну находились достаточно близко для приобретения необходимых принадлежностей, одежды и товаров для обмена. Тогда их вождем был Мухаммед, сын Абд ал-Джлиля.

Из старых героев в мое время в живых оставались лишь немногие, большинство уже сошло в могилу. Младшее поколение при своем молодом вожде, также носящем имя Абд ал-Джлиль, сыне шейха Мухаммеда, еще придерживалось прежних традиций, хотя старикам было стыдно, что у их детей и внуков мелочное корыстолюбие возобладало над рыцарской доблестью.

И все же улед-солиман переселились со всеми своими семьями, что должно было облегчить передачу подрастающему поколению свойственных их предкам качеств. В менее благоприятных обстоятельствах оказались в этом отношении связанные с ними магарба, которые перекочевали из северо-восточной части Триполитании лет двенадцать тому назад. Они выступили без жен и детей, намереваясь вернуться через несколько лет, потом отодвинули срок возвращения на родину, затем завязали новые брачные узы с женщинами даза и бидейят и наконец окруженные чужеродным потомством, по-видимому, совершенно позабыли о своем намерении.

Таковы были люди, к которым я намеревался примкнуть на довольно продолжительное время. Г-н Гальюффи из Триполи, который был другом старого вождя Абд ал-Джлиля и сохранил высокое мнение о гостеприимстве и благодарности улед-солиман, снабдил меня рекомендательным письмом, где напоминал старейшинам племени об услугах, которые им неоднократно оказывали европейские консулы.

Я быстро закончил все приготовления, так как нехватка средств принуждала меня к самым скромным сборам. Что касается официальных подарков, то я ограничился тем почетным плащом, который получил по приезде от короля Борну, а теперь предназначал главе улед-солиман, шейху Абд ал-Джлилю, а также тонкими шерстяными платками с широкими шелковыми полосами — джериди для шейха Мухаммеда, сына мурабида Омера, т. е. двоюродного брата вождя, и для моего провожатого Хазаза. Затем я заказал 50 килограммов пороха одному сметливому человеку, который обучился его изготовлению в Египте; купил полдюжины хам, столько же тоб 8 из Кано, окрашенных краской индиго, и двадцать с чем-то обычных борнуанских тоб, заменявших на всей территории улед-солиман талеры Марии-Терезии, ходившие на борнуанских рынках.

Благодаря великодушию шейха Омара, оделившего меня щедрой в моем положении денежной помощью и добавившего по своей доброте еще трех верблюдов и палатку, я смог захватить на непредвиденные случаи, помимо снаряжения, еще около 20 талеров и оставить раза в три большую сумму у своего друга и представителя в Куке — шерифа Ахмеда из Медины. Хотя внешний вид вьючных животных и не вызвал у меня особого доверия, однако опытный Хазаз выразил надежду, что на обильных пастбищах Канема они еще смогут поправиться настолько, чтобы выдержать и путешествие в Борку. Мой старый слуга Катрунер питал особое доверие к пегому туарегскому верблюду, который хотя и был самым тощим из всех, но принадлежал к альбиносам, так называемым милахи (т. е., собственно говоря, «соленый»), пользующимся репутацией очень энергичных и выносливых.

Поездка в Канем

Прощание с домом и городом — Переход до деревни Дамгерим. — Болезненное состояние Хамму. — Моя договоренность со слугами. — Безалаберный Солиман. — Деревня Мара. — Ружейный порох, изготовленный в Европе и в Борну. — Селение Ареге. — Деревня Бери. — Река Йоо близ Йоа Курры и Гангарама. — Перемежающаяся лихорадка и отсутствие хинина. — Потеря одного тюка груза — разновидности антилоп этой местности — Город Баруа. — Переход через Нгигми. — Изменение в его местоположении. — Посещение местного начальника. — Меняющиеся очертания Чада. — Образование новых бухт и заводей. — Встреча со знатным вандала по имени Султан. — Изменение характера местности. — Частые приступы лихорадки — Пустынная степная местность. — Соленые колодцы. — Долина Диди — Племя ворда. — Наглость гиены. — Долины Адуглия и Одеро. — Внешний вид вандала. — Долина Согор с дуаром султана. — Характер долин. — Долина Вагим с лагерем кадава. — Долина Бельджиджи и расставание с магарба. — Прибытие в лагерь одного из подразделений миаисса. — Гостеприимный прием. — Поездка в Бир-ал-Барку. — Группы улед-солиман. — Дуар Абд ал-Джлиля. — Прием у вождя и его шурина. — Посещение шейха Мухаммеда, сына Омара. — Бу Алак, отец Xазаза. — Группа Бу Алака. — Прибытие посланца из Вадаи. — Политика короля Али по отношению к улед-солиман — Приглашение старейшинам племени посетить его на озере Фитри — Совещания и переговоры по поводу этого приглашения. — Поручение Шерфеддина к туарегам кель-ови — Протест двух миссионеров-сенуситов против моей поездки в Борку. — Смущение арабов. — Мое объяснение на высказанное ими пожелание моего отъезда. — Перенесение лагеря в Бир-Делеи. — Прощальный визит Халуфа. — Кадава и их вождь. — Предотъездные заботы

На торжественной аудиенции шейх Омар поручил меня попечению Хазаза. Отъезд был назначен на 20 марта. Дома я оставил слуг: старого Катрунера, собиравшегося с ближайшим караваном вернуться в Феццан, и Хадж Брека, который должен был его сопровождать. Я поручил им уход за великолепным гнедым жеребцом, полученным мною от шейха Омара в обмен на хотя и очень красивую, но со слабыми легкими пегую лошадь, которая была мне подарена вскоре после приезда. Слугам было велено, когда им представится возможность уехать, предоставить дом и лошадь заботам шерифа Ахмеда.

Утром назначенного дня, попрощавшись с хозяином Ахмедом бен Брахимом, я направился к северным воротам в западном городе в сопровождении Бу Аиши, который надеялся уехать этим летом и обещал взять по дороге под свою защиту обоих слуг; шерифа Ахмеда, в избытке наставлявшего меня добрыми советами, и, наконец, моих слуг.

Неподалеку от ворот меня ожидал Хазаз с одним из своих товарищей, тогда как остальные его спутники отправились вперед. Здесь я не без искреннего волнения, понятного, когда уезжаешь так далеко, доверяясь превратностям судьбы, попрощался со своими друзьями.

Мы двигались по однообразной, поросшей ошаром, равнине в сторону Дауерго, где, несмотря на поздний сезон, застали пруд, наполненный дождевой водой. Мы миновали несколько деревушек и поселений, которые выделялись на фоне мрачной, пустынной местности благодаря красивым деревьям курна; затем проследовали мимо нескольких пересохших мелких озер, засеянных хлопчатником, и после хорошего пятичасового перехода добрались до лагеря ушедших вперед арабов в непосредственной близости от деревни Дамгерим. Местность стала холмистой, а невысокие кусты Calotropis ргосега с блеклой листвой уступили место уродливым на вид акациям и отдельным деревьям хеджлидж с негустой кроной.

Первый день путешествия показался мне не слишком многообещающим. Я прибыл в лагерь с одним лишь канемма Солиманом, а Хадж Хусейн и Хамму 9 появились через несколько часов. Первый из них мучился каким-то временным недомоганием, а у второго вновь случился приступ хронической малярии. Бедный Хамму после нашего приезда в Куку беспрерывно страдал от этой болезни, приобретая постепенно, под влиянием патологического изменения состава крови, водянку, и так ослаб, что в данный момент я не мог рассчитывать на его услуги. Я взял его в поездку только потому, что видел, как в Куке он погибает на глазах, и надеялся, что он поправится в здоровом климате пустыни. Его верность равнялась его легкомыслию, глупости и упрямству. Его товарищ Хадж Хусейн, не менее упрямый, был гораздо умнее и энергичнее, хотя и не столь предан и привязан, как тот. Заметив, что состояние Хамму ухудшилось, я предложил обоим, а также Хадж Бреку (ибо сначала они выразили желание оставаться вместе) до моего возвращения совместно прожить на обусловленную сумму, которая будет им выплачена по завершении моего путешествия. Но их в остальном товарищеские отношения не зашли так далеко, и каждый в отдельности потребовал выплаты ему месячного содержания, которое мы установили в четыре талера. При отсутствии денег мне не только пришлось настаивать на том, чтобы сделать это лишь после завершения путешествия, но и отпустить Хадж Брека вместе со старым Катрунером. Мне нелегко было решиться взять с собой Солимана, ибо, хотя он и был умен, физически вынослив и в общем добродушен, его безграничное пристрастие к женскому полу внушало мне серьезные опасения. Однако, не говоря о том, что среди свободных местных жителей нелегко найти верных и дельных слуг, у меня оставалась надежда, что в пустыне, среди арабов, у которых рабынь немного, Солиману редко выпадет возможность для проявления легкомыслия.

На следующий день, 21 марта, мы следовали в том же северосеверо-западном направлении всего три часа, причем местность становилась все более лесистой, и разбили лагерь у колодца глубиной в 16,5 м близ деревни Мара. Мы собирались подождать там некоторых попутчиков, которые на день задержались в столице, чтобы посетить еженедельный рынок. Стараясь установить с арабами как можно более дружеские отношения, я решил раздать им несколько фунтов пороха. Однако, поскольку он был изготовлен в Борну, я натолкнулся на такое пренебрежение, что стал опасаться, уж не напрасно ли захватил весь свой запас. Тогда как порох английского производства продается на рынке в Куке всегда в ограниченном количестве и стоит по меньшей мере 1 талер за фунт, мой обошелся мне всего лишь в четвертую часть этой суммы. Впрочем, не следовало удивляться тому, что арабы Канема, как бы далеко они ни жили, с одной стороны, от Феццана, а с другой — от крупных рынков Судана, пользуются исключительно европейским порохом, ибо их существование целиком зависит от состояния их огнестрельного оружия, а борнуанский порох обычно бывает очень плохим. Но поскольку в тамошних условиях мой порох бесспорно пришелся как нельзя более кстати, то в конце концов мои новые друзья приняли его с благодарностью, предварительно испробовав его по моему настоянию.

В том же направлении мы двигались через все более густой лес и недалеко от Ареге 22 марта разбили лагерь у колодца, близ которого облюбовали себе место отдыха дикие свиньи и гиены. Первые наносили нам визиты днем, а вторые — ночью. Селение Ареге, куда мы попали на следующее утро, 23 марта, после двухчасового перехода в северо-северо-западном направлении, прежде, как кажется, было городом, занимавшим большую территорию, но теперь оно свелось к десятку бедных деревушек. Его населяли канембу из группы сугурти, которые не поддерживали, по примеру большинства своих соплеменников, мирных отношений с будума и сильно страдали от их нападений с островов Чада, вследствие чего их численность и владения значительно сократились. Мы переждали дневной зной в садах города, где преобладали деревья курна, и в тот же день после шестичасового перехода добрались до Комадугу-Йобе и разбили лагерь в ее наполовину высохшем песчаном русле.

Хамму снова не оказалось на месте, хотя, учитывая его слабость, я отдал ему свою лошадь, а сам пошел пешком, и уже вечером Хазаз и одноглазый Бу Теир отправились верхом на его поиски. Они нашли его поздно ночью неподалеку, в деревне Бери, которую мы миновали за час до стоянки, и там же переночевали сами. Деревня Бери возникла недавно, ее населяли сугурти, которые бежали туда из селения с тем же названием на северном берегу Чада из-за разбоев улед-солиман.

В реке Йоо, несмотря на позднее время года, зеркало водной поверхности все еще достигало в ширину шагов сорока, а ее берега благодаря разнообразной растительности садов и полей, плотно окружавших деревни, являли собой очаровательную картину. В четверти часа ходьбы к западу от нашего лагеря лежала Йоа Курра, местопребывание одного шитима, а к северо-западу, на другом берегу, — деревня Гангарам. В селениях было не более 150 хижин, но во всех, за исключением Бери, были заметны остатки окружавших их некогда стен. На полях преобладал хлопчатник, а среди Деревьев курна, густо обвитых лианами, тут и там виднелись отдельные стройные финиковые пальмы и живописные пальмы дум. Река здесь поворачивает и течет на северо-северо-восток до деревни Билла Ганна, лежащей на ее левом берегу. Дальше на том же берегу, вблизи ее устья, лежит город Боссо.

Ночь была холодной и с такой обильной росой, что палатка (я разбил ее впервые после отъезда) стала заметно тяжелее, тогда как я сам на следующий день, проведенный на том же месте, испытал сильный приступ лихорадки. К сожалению, я не мог воспользоваться хинином, ибо несколько унций этого дорогого лекарства, которые у меня еще были, я оставил в Куке. Мне показалось разумнее сохранить это незаменимое сокровище для будущих случаев, нежели рисковать им в превратностях жизни в пустыне, отличающейся к тому же здоровым климатом.

25 марта мы переправились через Комадугу, вода в которой доходила до колена, прошли через пышное поле хлопчатника Ганга-рамы и, двигаясь в северо-северо-восточном направлении, через два часа достигли уже упоминавшейся деревни Билла Ганна. Там я в обморочном состоянии до вечера отдыхал в густой тени дерева курна, так как приступ лихорадки длился всю прошедшую ночь. Но и после этого я был еще так слаб, что караван, принимая во внимание мое состояние, когда я, качаясь взад и вперед, скорее висел, чем сидел на лошади, после четырехчасового перехода в северном направлении остановился в дикой местности.

Здешние бесчисленные гиены были столь наглыми, что подходили ночью совсем близко. Этим обстоятельством воспользовался один из моих новых товарищей, чтобы похитить у меня феццанский мешок из верблюжьей шерсти: они редки в Борну и очень ценятся арабами. Как и двадцать лет назад, когда в той же самой местности и теми же самыми арабами у Генриха Барта был украден резиновый шланг, так и на этот раз вину свалили на гиен, и мне пришлось довольствоваться этим объяснением, хотя я спал в двух шагах оттуда, под открытым небом и с борзой Саидой у ног.

Чем лесистее становилась местность, тем чаще встречались там антилопы. Нам попадались на глаза бубалы (A. Bubalis), антилопы мохор (A. Mohor), один водяной козел (Kobus), обычные газели (A. Dorcas), а также один вид, превосходящий предыдущие ростом, который арабы из Борну называют хамерайя, а канури — комосено. Бубалов, сбивающихся там в многочисленные стада, арабы называют тетель, а канури — каргум; они светло-бурого цвета с более темной окраской на лопатках, бедрах и коленных суставах, довольно грубого сложения, величиной примерно с оленя, с высокой холкой. У них загнутые назад и расходящиеся в стороны довольно длинные рога и короткий темный хвост. Роскошная антилопа мохор, которую арабы называют еще и ариелъ, а жители Борну — кирджиге, меньше и стройнее предыдущей. Отличаясь необыкновенно изящными и красивыми формами, она, как блестящей накидкой, отмечена роскошной темно-рыжей шкурой шеи и спины на белом фоне остального туловища. У нее короткий хвост и грациозно загнутые рога в форме вопросительного знака. Упомянутая антилопа хамерайя несколько меньше, чем мохор, но она более коренаста, имеет короткие рога, украшающие лишь самцов, светло-коричневую шкуру, беловатую на брюхе. Ее шерсть, как и у более крупного, серой окраски водяного козла, менее гладкая, чем у остальных.

По сравнению с нашим первым путешествием по этой же местности удивляло несомненно уменьшившееся количество цапель, гусей, пеликанов и уток, хотя воды в Чаде сейчас было больше. Чаще встречалась только какая-то крупная водоплавающая птица с черными перьями, белым брюшком, большим ярко-красным клювом и такими же красными ногами.

26 марта мы несколько отклонились от северного направления к западу, чтобы по дороге купить в Баруа еще несколько обычных борнуанских тоб, и после примерно десятичасового перехода в северо-западном направлении остановились в этот день на отдых в ограде из терновника — зерибе, которую устроили мои попутчики еще по дороге в Куку. Округ Казель, расположенный к западу от дороги, между Баруа и Нгигми, населен в основном тубу из Канема, которые нашли там прибежище от преследований улед-солиман, и понятно, что этот переход потребовал от арабов определенной осторожности. Впрочем, наш путь пролегал в непосредственной близости от Чада, и мы всю ночь слышали, как вокруг нашей зерибы хрюкали гиппопотамы, добывающие себе пищу.

Ближе к вечеру мы миновали Кинджигалид, на следующее утро прошли мимо остальных деревушек, где заготавливается соль и где теперь было больше жителей, нежели при нашем приезде в Борну, и к вечеру добрались до Нгигми. Эту деревню и ее ближайшие окрестности почти невозможно было узнать. Заросли тростника, которые прежде начинались у берега озера, теперь стояли довольно далеко от него, посреди воды, оттеснившей селение к гряде дюн. Мучимый жаждой — во время полуденного привала у меня возобновился приступ — я завернул к своему старому другу, одному из местных начальников, чтобы выпить свежего молока. Пообещав ему возместить расходы на кормежку и сделать подарок, я доверил его заботе борзую Саиду, так как из-за стертых в кровь лап было бы неразумно вести ее дальше. Собрав все силы, я дотащился до лагеря, который лежал на расстоянии одного часа ходьбы к северо-востоку от города в том месте, где гряда дюн, повторяя очертания Чада, поворачивает на северо-восток.