– Но это же негигиенично. Мы, в конце концов, не овцы.
– Все, хватит, – отрезала сестра Аткинс. – Иди в конец очереди.
И она сильно пихнула Эми в грудь, так, что та отшатнулась и, поскользнувшись в луже от мытья Перл, ударилась скулой о ванну. На мгновение ее парализовала острая боль, и она с трудом сопротивлялась подступившей дурноте. Щека горела, а глаз тут же начал распухать. Но она не будет плакать. Такое удовольствие сестре Аткинс она не доставит.
Эми и еще несколько пациентов, к которым должны были прийти посетители, ожидали их в отдельной комнате. Она еще никогда не была в этой части здания. Очевидно, та служила парадным фасадом больницы. На полу лежал ковер, пусть и с невероятно безвкусным рисунком. В камине горел огонь и трещали поленья, наполняя комнату приятным ароматом хвои. В медном горшке стояла высокая пальма с зелеными сочными листьями. В отделении растения в горшках были запрещены, потому что некоторые пациенты имели обыкновение есть землю.
Она не стала вставать, когда вошел отец, а просто подставила ему щеку для поцелуя. Если ее внешний вид и шокировал его, он прекрасно справился с мимикой и вида не подал.
– Сестра рассказала мне, что ты поскользнулась и упала в ванной.
Он сделал попытку дотронуться до ее щеки, но она сморщилась и отстранилась.
– Да уж, я не сомневалась.
Сестры силой одели ее в новый халат, но от нее по-прежнему воняло, а грязные волосы висели паклями.
– Вижу, ты постриглась.
– О да, здесь прекрасный салон. Можно даже маникюр сделать. – Она вдруг растрепала себе волосы, и они теперь торчали во все стороны. – Отхряпали их тупыми ножницами! – Пристально глядя на отца, она глубоко вздохнула и чуть было не сотряслась рыданием. Эми решила не плакать, но говорить могла только шепотом. – Ты должен взять меня домой. Обещаю, я…
– Эми, пожалуйста, не надо, – перебил он. – Доктор сказал, что ты больна.
– Ты смеешься надо мной? Я всего один раз его видела, и он лишь пытался провоцировать меня на эмоции, вызвать на спор.
– Давай смотреть правде в глаза, Эми. Ты и в пустом доме сможешь поднять бунт.
С усталым видом он заломил руки, и она заметила на его висках пробивающуюся седину. Между бровями появились две вертикальные морщины, а в потускневших глазах было отсутствие каких-либо эмоций, словно у него больше нет сил на чувства. Она очень его любила, любила каждое его проявление: его взгляд, когда он смотрел на нее, его запах, когда она в детстве залезала к нему на колени у камина. Это было ее самое любимое место, не считая маминых коленей. Но на них было не так удобно – ноги у мамы были костлявее папиных. Зато Эми любила прижать голову к маминой груди, взять прядь ее длинных и мягких волос и водить ею по губе, вдыхая аромат кокоса и наслаждаясь их шелковистостью. Водить, пока не уснет. Вспоминать об этом было слишком тяжело. В горле стоял ком, а по щеке потекла горячая слеза, разъедая свежую рану.
– Я так сильно по ней скучаю, папочка, – прошептала она и сжала руками лицо, чтобы он не увидел ее слезы. Он подался вперед и погладил ее по колену.
– И я тоже, Эми, и я тоже.
– Ты же прощаешь меня?
Он ответил хрипло, еле слышно:
– Ты и так знаешь, что прощаю.
После того, как посетители ушли, а пациенты вернулись в палату, Эллен готовилась закрыть комнату. Она убедилась в том, что поленья догорели, и расставила стулья вдоль стены. Взяв щетку и совок, встала на колени, чтобы подмести крошки печенья, и вдруг почувствовала прикосновение к своему плечу. Это был сегодняшний посетитель.
– Ой, как вы меня напугали! – сказала она, поднимаясь на ноги. – Чем я могу вам помочь?
– Простите. Я отец Эми.
– Да, я помню. Как поживаете? – спросила она и протянула руку.
Он сжимал в руках шляпу.
– Хочу кое-что вам передать. Это должно остаться в документах моей дочери, которые, надеюсь, хранятся в тайне.
– Да, конечно. Что вы хотите передать?
Он достал конверт из кармана пиджака.
– Это письмо… к доктору. К лечащему врачу нашей Эми.
Эллен взяла бежевый конверт и кивнула.