Европейское дворянство XVI–XVII вв.: границы сословия: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Оговорка о том, что титул не всегда наследуется автоматически даже прямыми потомками пэров, весьма интересна. Пассаж, следующий у Смита ниже, говорит о разрыве между юридической нормой и бытовыми представлениями. Согласно букве закона, пэрство индивидуально и для наследования титула и достоинства герцога, маркиза, графа, виконта или барона даже прямыми наследниками необходима санкция короля. Но на практике все их потомки пользовались ореолом высокого титула предка: «Остальные из детей знати по строгости закона — не более, чем эсквайры, но в просторечьи всех сыновей герцогов и маркизов, а также старших сыновей графов называют лордами. А это звание обычно не дается никому, кто рангом ниже барона»[12].

К XVI в. английская аристократия пришла поредевшей и ослабленной. В Войне Роз и в ходе последующих репрессий Генриха VII Тюдора сложили головы представители многих заметных аристократических кланов — герцогских (Норфолк, Суффолк, Сомерсет, Эксетер, Йорк, Глостер), графских (Солсбери, Уорик, Линкольн, Ноттингем, Риверс, Марч, Рутленд, Вустер). Из высшей аристократии уцелели лишь один герцог — Бэкингем и один маркиз — Дорсет.

Генрих VII не намеревался восстанавливать этот опасный для его неокрепшей власти слой беспокойных подданных, при нем пэрство сократилось с 57 до 44 человек. Вступление на престол Генриха VIII изменило картину. Его правление чрезвычайно важно для истории английского дворянства, так как этот монарх значительно пополнил его ряды за счет новых людей, даруя титулы своим сторонникам — выходцам из рядов джентри. В 20-е — 30-е гг. XVI в. Генрих создал так называемый слой «тюдоровской аристократии», не отличающейся древностью рода, но зато всецело зависящей от короны и преданной ей. С 1509 по 1553 г. было восстановлено и пожаловано вновь 47 высших титулов, большинство из которых получили преданные сподвижники Генриха[13].

Елизавета I вновь вернулась к умеренной политике деда в раздаче аристократических титулов и званий. Однако причины ее скупости определялись не только политическими соображениями (угрозой восстания могущественных лордов севера, аристократическими заговорами конца столетия), но и психологическим настроем государыни, ее стойкими убеждениями. В условиях экономических перемен и высокой социальной мобильности, роста претензий выходцев из неблагородных слоев, обладавших значительными капиталами и вливавшихся в ряды земельных собственников, единственная грань, которая отделяла подлинное дворянство от нуворишей, — почетные титулы и звания. Елизавета ревностно стремилась сохранить чистоту этого сословия. Консерватизм ее социальной политики проявлялся в стремлении воздвигнуть барьеры между различными группами общества, регламентировать стиль жизни, костюм, даже игры и виды спорта, допустимые для дворянства и людей «подлого происхождения». Она сократила пожалования рыцарских званий, а ее позиция в отношении аристократических титулов была еще более жесткой. Из 19 случаев возведения в ранг пэра за ее царствие — 3 получили члены королевской семьи, в 6 случаях были восстановлены старые титулы, в 5 — лишь подтверждалась передача по наследству прав пэрства потомкам по мужской и женской линиям. И только два новых елизаветинских пэра были чужими в этой компании родовитых аристократов — рыцари Кромптон и Берли, старый и верный министр королевы и ее правая рука[14].

Стремление Елизаветы поддержать высокий престиж родовой аристократии было подмечено современниками. Придворный Р. Наунтон писал в своих мемуарах: «По своей натуре она всегда была склонна поддерживать знать»[15]. Французскому послу де Мэссу бросилось в глаза, что «в Англии все должности находятся в руках знати… и нет никакой справедливости там, где заинтересована аристократия»[16]. Сама королева выражала свою позицию в этом вопросе следующим образом: «Есть большое различие в достоинстве между графами и простыми джентльменами, и государь обязан поддерживать аристократию и опираться на нее, обходясь с ней должным образом»[17].

В конце своего царствия королева стала неумолима к тем, кто домогался от нее высших титулов. С 1573 по 1603 г. она возвела в пэрское достоинство только одного человека и позволила двоим унаследовать титулы предков. Упорство Елизаветы вызывало недовольство дворянства, стремившегося таким путем повысить свой социальный статус и добиться политического влияния. Но даже высшие государственные деятели, члены тайного совета, оставались простыми рыцарями, так и не добившись от нее титулов, а получивший пэрство Берли довольствовался лишь баронским званием. О ценности титулов и возможности именоваться лордом в глазах современников свидетельствует наивная гордость мудрого политика и уравновешенного человека Берли своим новым статусом, его снобистское стремление выдать дочь замуж за одного из его подопечных молодых аристократов: он последовательно предлагал ее руку графам Эссексу, Саутгемптону и Рутленду, которые один за другим откупались от этого брака.

Престиж и притягательность принадлежности к пэрству были велики, даже несмотря на заметное падение в XVI в. его материального благополучия. Разорение и денежные затруднения тюдоровской аристократии — сюжет, хорошо исследованный в научной литературе[18]. Нас он будет интересовать с точки зрения изменений в психологических установках этого слоя.

Одно из следствий материального оскудения английского пэрства — ослабление внутренних барьеров и увеличение количества браков с неравными по рангу партнерами. Если в 1485–1569 гг. половина браков пэров и их наследников мужского пола заключалась в своем кругу, то во второй половине столетия это относилось лишь к одной трети аристократов. Остальные искали партию в среде юристов и государственных чиновников, как правило, выходцев из джентри, и даже в купеческих семьях. Желание поправить финансовые дела при этом выступало очень ясно. Удивительно яркое свидетельство тому — история графа Стаффорда, который безуспешно уговаривал (!) богатого лондонского горожанина отдать дочь за его сына и прибегал для этого к посредничеству олдермена и самого лорда Берли. Горожанин же отказывался и заявлял, что выдаст ее за человека одного рода занятий с ним[19]. Но часто мезальянсы с богатыми купеческими наследницами или вдовушками имели место при повторных браках, когда пэр уже имел от жены-дворянки наследника и чистота рода была обеспечена. Елизавета крайне отрицательно относилась к подобным бракам, поэтому за время с 1561 по 1591 г. только сын маркиза Винчестерского женился на дочери купца, но и она в предшествующем браке уже сделалась дворянкой. Лишь в самом конце века начались послабления, и вышеупомянутому примеру последовали еще пять пэров[20].

В конце XVI в. Т. Вильсон оценил совокупный доход английской аристократии (1 маркиза, 19 графов, 39 баронов и 2 виконтов) в 220.000 ф. ст., то есть в среднем чуть больше 3,5 тыс. на каждого. При этом преуспевали единицы, а большинство сталкивалось с серьезными затруднениями. Единственным способом продержаться на прежнем уровне для пэрства было обращение к поддержке короны: служба при дворе, получение должностей, пожалований, пенсий, подарков, монопольных патентов и проч. Пэрство не чуралось и предпринимательской деятельности. По данным Л. Стоуна, во второй половине XVI — начале XVII в. 78 % аристократических семейств в той или иной степени были заняты в бизнесе. Среди различных видов их деловой активности на первом месте — участие в паевых товариществах и торговых компаниях, вложение денег в кораблестроение и пиратство, горнорудные работы[21]. Это существенно для понимания психологии английской аристократии и отношения дворянства вообще к такого рода деятельности. Очевидно, что ни граф Кумберленд, препираясь с лондонскими купцами из-за цен на шерсть или торгуя захваченными в пиратском налете красителями и пряностями, ни графы Эссекс или Лейстер, в чьих руках была сосредоточена монопольная торговля иностранными винами, ни другие не опасались нанести ущерб своей репутации причастностью к столь неблагородным занятиям.

Однако бизнес был для них уступкой велению времени. В целом же стиль жизни аристократии определялся традицией. Почти для всех она была связана с двором, исключение составляли лишь северные лорды, проводившие большую часть жизни в своем «медвежьем углу». Непременным условием жизни при дворе была роскошь: наличие городской резиденции в Лондоне, богатых выездов, многочисленных слуг, дорогого и экстравагантного гардероба. Неотъемлемое достоинство аристократа — щедрость, открытые двери и стол для дворянской клиентелы, меценатство, содержание театров и т. п. Колоссальная расточительность, превосходящая всякие разумные пределы, превратилась при блестящих дворах Генриха VIII и Елизаветы в одну из определяющих, сущностных характеристик аристократии. Типичным ее времяпрепровождением были балы, представления, процессии, театральные зрелища, спорт, охота. Ренессансное учение о достоинствах и добродетелях человека, преломленное в трактатах об «идеальном придворном», оказало на английскую аристократию благотворное воздействие. Если в начале века многие пэры, даже занимавшие высшие государственные должности, с трудом писали, то к концу столетия большинство молодых аристократов имело хорошее университетское образование, владело новыми и древними языками.

Особый статус пэрства в обществе подчеркивался его привилегиями. Они были подсудны только суду «равных», могли быть арестованы только за государственную измену или тяжкое уголовное преступление, были свободны от вызовов в суд, принесения судебной присяги, к ним не применяли пыток и позорных видов казни.

Военные платежи и налоги, которые они несли, определялись не местными властями, а специальными комиссиями во главе с лордом-канцлером или лордом-казначеем. Эти привилегии скромны в сравнении с широкими свободами, и прежде всего налоговым иммунитетом аристократии других европейских стран, но в Англии они обеспечивали этому слою особое положение.

Хотя роль палаты лордов в парламенте, где заседали пэры, неуклонно снижалась на протяжении XVI столетия, уступая инициативу общинам, а монополии на высшие должности в государственном управлении английская аристократия не имела, ей удавалось сохранять доминирующие позиции в государственной и политической системе. Это выражалось в возможности влиять на систему выборов в графствах и таким образом формировать состав как парламента, так и местной администрации. К концу века корона все чаще возлагает именно на аристократию, близкую ко двору, функции наблюдателей за разладившимся механизмом местного управления, наделяя чрезвычайными полномочиями лордов-депутатов.

Следующая за титулованной аристократией категория английского дворянства — рыцарство. Т. Смит писал о нем: «Ни один человек не является наследственным рыцарем, даже король… Поэтому рыцарями не рождаются, в них посвящают или перед битвой, чтобы сильнее побудить их рискнуть своей жизнью, или после стычки в награду за выказанные отвагу и мужество, или не в военное время за выполнение какой-либо важной службы, или за добрые надежды, которые они подают, благодаря доблести, проявляющейся в них»[22]. Сама церемония посвящения в XVI в. осталась такой же, какой была на протяжении многих веков: «Когда кого-нибудь посвящают в рыцари, король ударяет его, коленопреклоненного, по спине или по плечу обнаженным мечом со словами «Sus» или «Sois chevalier au nom de Dieu», причем в прежние времена они добавляли — «и святого Георгия», и когда тот поднимается, король произносит «Avauncer». Таков нынешний обычай посвящения в рыцари. И это слово — «посвящение» (dubbing) — старинное слово для обозначения этого обычая, а не нынешнее — «возведение» (creation)»[23].

Сохранение архаичного обряда не означало тем не менее, что сама система возведения в рыцарское достоинство не изменилась. Если прежде молодого человека благородного происхождения по достижении зрелости мог посвятить в рыцари отец или непосредственный командир на поле брани, то в XVI в. — это прерогатива короны, которая жестко контролирует общее количество рыцарей. Пожалование звания удостоверяется королевской грамотой с государственной печатью, а новый герб регистрируется в герольдии. В некоторых случаях во время войны король мог наделить своими полномочиями кого-нибудь из высших военачальников: лорда-маршала, лорда-адмирала, лорда-депутата, но и тогда посвящение происходило от имени короны. (Хотя психологически это порождало некоторую двойственность: как встарь, новоиспеченных рыцарей связывали с посвятившим их в это звание отношения патроната, что свидетельствовало об устойчивости древних представлений.)

В XVI в. теряют свое былое значение некоторые аспекты, характеризующие рыцарство прежних времен. Хотя многие его представители выбирают военную карьеру, теперь на рыцарство не смотрят исключительно как на военно-служилое сословие. Посвящение в большинстве случаев не сопровождается передачей рыцарского держания. Из-за нехватки земельного фонда оно к этому времени деградирует, дробится, превращаясь в 1/4, 1/10, 1/20 и даже 1/40 прежнего лена[24]. Во многом этим определялось то, что к концу XV в. в Англии насчитывалось всего 375 рыцарей (1490 г.). При первых Тюдорах ситуация изменилась, особенно щедр был на раздачу рыцарских званий Генрих VIII в период англо-французских войн. Всего же за 1537–1558 гг. их получили 374 человека, и к началу правления Елизаветы I в Англии было уже около 600 рыцарей[25].

В отличие от отца Елизавета весьма скупо раздавала рыцарские звания, особенно в последние годы своего правления. За время ее царствия, несмотря на общий рост населения Англии, количество рыцарей почти не увеличилось. В 80-е гг. оно упало до 300 человек[26]. Многие дворянские семейства испытывали недовольство оттого, что были лишены возможности продвинуться вверх по социальной лестнице таким путем, но королева была непреклонна. Однако конфликтная ситуация, возникшая в этом вопросе в 90-х гг. XVI столетия, доказывает, что власть и влияние короны не были безусловны и безграничны. В военных кампаниях 80–90-х гг. лорд-маршал Англии и фаворит королевы Елизаветы граф Эссекс от ее имени весьма широко раздавал рыцарские звания, создавая себе многочисленную клиентелу. После кампании во Франции под Руаном он посвятил в рыцари 21 чел., в Испании после взятия Кадиса — 37 чел., в Ирландии — 81. По словам современника, в Ирландии «он произвел больше рыцарей, чем убил мятежников»[27]. Согласно подсчетам Л. Стоуна, из всех, получивших рыцарское достоинство при Елизавете, более 25 % были креатурами Эссекса[28]. Другие полководцы старались не отстать от него: лорд-адмирал Ховард после Кадиса стал патроном сразу 27 новых рыцарей. В такой щедрости, без сомнения, был элемент профанации и явно прослеживались корыстные цели самих военачальников, соперничавших между собой. Рыцарское звание давалось ими и за услуги в сугубо мирных делах, в придворных и политических интригах и т. п. Таких рыцарей не случайно в насмешку называли «коверными рыцарями» (carpet-knights).

Королева была возмущена свободой, с которой Эссекс «фабриковал» рыцарей вопреки ее воле, но отменить его решений не могла, так как акты посвящения совершились по всем правилам древнего церемониала, и даже она не могла лишить силы эту магическую процедуру. Феодальный обычай и дух восторжествовали здесь над сухим расчетом абсолютистского государства. (Правда, Елизавета намеревалась издать прокламацию, запрещающую рыцарям Эссекса показываться на официальных церемониях при дворе, что было привилегией этой категории, но ее отговорили от этого шага.)

Требования, предъявляемые к истинному рыцарю, не ограничивались формальной процедурой посвящения. Система представлений о качествах, присущих ему, существовала как в среде самого дворянства, так и в общественном мнении более широких слоев. Для первых образ рыцаря непременно включал в себя традиционный набор достоинств, культивировавшийся ставшей уже архаичной куртуазной литературой с поправкой на блестящую придворную жизнь эпохи Ренессанса: благородство крови (здесь внимание к нему несомненно), доблесть, беззаветная смелость, щедрость, галантность, образованность и т. д. Упорная приверженность этих людей «рыцарской идее» и куртуазной манере поведения нередко выражалась в эффектных поступках, казавшихся уже неуместными в эпоху артиллерии и огнестрельного оружия: таких как вызов на поединок во имя своей дамы, посланный Ф. Сидни командиру французской крепости, который должен был решить судьбу осады, или подобный вызов, брошенный его патроном, Эссексом, любому испанцу под стенами Лиссабона во имя его госпожи — королевы Елизаветы.

Многочисленные военные кампании, которые Англия вела в XVI в. на суше и на море, стимулировали воинственные настроения той части рыцарства, которая по преимуществу служила Марсу в ущерб мирным занятиям хозяйством в собственных поместьях. У этого слоя, поставлявшего основную массу офицеров, сложилась своя психология, безусловно роднившая их с испанскими идальго или французским «дворянством шпаги» и характеризующаяся безудержной гордостью, щепетильностью в вопросах дворянской чести, убежденностью в собственной монополии на благородство. Маршал Эссекс оставил в своей «Апологии» панегирик этой категории дворянства: «Я люблю их за их доблесть, за величие их духа, ибо слабый духом не может быть доблестен… Я люблю их во имя моей страны, ибо они — самая лучшая броня Англии в обороне и ее оружие в наступлении»[29]. В этих словах — самооценка «истинного» английского рыцарства.

В какой-то мере эти воззрения совпадали с представлениями об идеале рыцаря в общественном сознании более широких слоев. Со времен Чосера, создавшего такой собирательный и весьма привлекательный образ, англичане хотели видеть в рыцаре защитника, бесстрашного воина, мудрого в совете. Причем в демократической среде акцент явно переносился с вопросов его личного благородства и куртуазных качеств на его служение государству и общественным интересам. Прежде всего, настоящий рыцарь должен иметь вес и авторитет в делах своего графства (это становится топосом у современников), нести часть общественного бремени: состоять в комиссиях мировых судей, заседать в числе присяжных, исполнять обязанности высоких шерифов, поддерживать мир и порядок в графстве и т. д.

Второй важный критерий истинного достоинства рыцаря — его благосостояние, которое должно соответствовать его статусу[30]. Т. Вильсон констатировал, что доход, приличествующий рыцарю, должен составлять от 1 до 2 тыс. ф. ст. в год. В связи с этим весьма симптоматично то, как он смотрел на клиентелу Эссекса. С формальной точки зрения эти рыцари безусловно считались таковыми, а по своему воинственному духу более, чем кто-либо в Англии, соответствовали традиционному рыцарскому предназначению, но автор отнесся к ним более чем скептически, отказывая им в подлинном рыцарском достоинстве: «Я не причисляю к ним рыцарей милорда Эссекса из-за их образа жизни впоследствии, а также потому, что многие из них едва ли являются добрыми джентльменами, поэтому, чтобы отличить этих рыцарей от остальных, их называют рыцарями Кале, руанскими или ирландскими…»[31] В своем скепсисе Вильсон был не одинок, он выражал общее настроение, о чем свидетельствует и популярная эпиграмма 90-х гг., высмеивающая нищету этой категории дворянства: «Рыцаря из-под Кадиса, джентльмена из Уэльса и лэрда из северных графств — кентский йомен купит всех вместе за свою годовую ренту»[32].

В наиболее обнаженной форме несовпадение самооценки рыцарства, военного сословия и взглядов на него современного общества проявилось в чрезвычайно популярных в конце XVI в. комедиях Бена Джонсона, где фигура такого хвастуна-вояки без гроша в кармане, вечно живущего в долгах, но с неистребимым гонором, стала предметом осмеяния. Его Тука или воинственный капитан Бобадил, грозящий уничтожить всех испанцев с помощью «одной его дворянской персоны», — персонажи гротескные, но необыкновенно живые и узнаваемые. Недаром группа дворян-военных в 1596 г. подала на драматурга в суд за оскорбление и издевку, которые они справедливо усмотрели в образе Туки.

Таким образом, прагматичным англичанам был чужд идеал «благородной бедности». Они предпочитали, чтобы благородство выступало в обрамлении соответствующего состояния, а доспехи, увенчанные славой, дополнялись тугим кошельком.

Характерное для Англии представление об обязательном соответствии социальной иерархии определенной иерархии собственности, с одной стороны, а с другой стороны — признание того, что единственным источником всех дворянских званий и титулов является королевская власть, которая жалует их по своему усмотрению, породили здесь любопытный обычай, уходящий корнями еще в XIII в. По традиции каждый свободный держатель, обладающий годовым доходом в 40 ф. ст., мог быть принужден короной стать рыцарем, а в случае его нежелания должен был уплатить штраф в казну. Томас Смит упоминает о нем уже с поправкой на изменение стоимости денег: «в Англии те, кто могут тратить 40 ф. годового дохода от своей свободной земли, по старому закону страны при коронации короля, или по случаю свадьбы его дочери, или при посвящении в рыцари его наследника, или по другим значительным поводам могут быть принуждены королем принять это звание в ранг, либо уплатить штраф, что многие предпочитают сделать, скорее заботясь о богатстве, чем о почете… 40 ф. ст. в то время, когда этот порядок зародился, составляют 120 ф. ст. в теперешней английской монете»[33]. Тем не менее говорить о сколько-нибудь широком применении этого обычая в тюдоровскую эпоху не приходится. О нем вспомнил лишь Яков I, усмотрев мощный фискальный рычаг, и издал прокламацию, предписывающую таковым собственникам явиться и, уплатив деньги, превратиться в рыцарей. В отличие от своей предшественницы он и другие Стюарты так широко жаловали и продавали рыцарские звания, что Ф. Бэкон с горечью называл этот почетный ранг «почти проституированным званием рыцаря».

Следующая за рыцарями категория благородных людей — эсквайры. По определению Вильсона, «те, кого мы называем эсквайрами, являются джентльменами, чьи предки были рыцарями, или наследниками, старшими сыновьями в семьях». Сквайрами, естественно, считались все младшие сыновья пэров и их наследники по мужской линии, а также и наследники некоторых королевских официалов: судей, шерифов, чиновников королевского двора. Последнее также указывает на тесную связь статуса и должности в Англии.

Незаконное пользование званием эсквайра было довольно широко распространено, так как трудно поддавалось контролю. В начале XVII в. даже возник проект ревизии его употребления и взимания штрафов за нарушения. Его инициаторы предполагали, что казна получит большой доход, так как, по их мнению, без всяких оснований сквайрами именовали себя 40–50 тыс. чел[34].

И наконец, низшая по статусу группа нетитулованного дворянства — джентльмены (в узком значении этого термина, так как в расширительном толковании он мог быть применен к любому дворянину). Это все прочие потомки дворянских семейств, в том числе младшие братья, которые вследствие системы майората не наследовали ни титула, ни земельной собственности и сохраняли лишь почетное имя джентльмена.

Стиль жизни двух последних категорий, которые часто объединяют термином «джентри», трудно охарактеризовать однозначно. Среди них были те, для кого идеалом был придворный вельможа. Многие стремились ко двору, проводя в столице зиму и весну, подражая в своем времяпрепровождении и тратах пэрству. У лондонских хозяев гостиниц даже сложилась некая «специализация» по приему джентльменов из определенных графств. Военная карьера также была нередким путем, избираемым джентри.

Однако преобладающая в XVI в. тенденция, прослеживавшаяся еще с XIV–XV столетий, — обращение этой части мелкопоместного дворянства к занятиям хозяйством в собственных манорах, огораживаниям, аренде, а также к предпринимательству и торговле, что и стало источником заметного экономического подъема джентри[35]. Т. Вильсон писал об этом: «…джентльмены, которые обычно занимались войной, теперь в большинстве своем стали добрыми хозяевами и так же хорошо, как фермеры или крестьяне, знают, как максимально улучшить свои земли»[36].

[12] Smith Th. Op. cit. Ch. 17.

[13] Stone L. The crisis of the aristocracy. L., 1967. P. 96–97.

[14] Stone L. The crisis… P. 97, 756.

[15] Naunton R. Fragments Regalia, or observations on the late queen Elisabeth, her times and favourites. L., 1895. P. 37.

[16] De Maisse H. A. Journal, 1597. Bloomsbury, 1931. P. 12.

[17] The Sayings of Queen Elizabeth. L., 1923. P. 158.

[18] Stone L. The crisis…; Stone L. Family and Fortune. Studies in aristocratic finance. Oxf., 1973; Tawney R. The Rise of the Gentry 1558–1640 // English Historical Review. V. XI, 1941; Tawney R The Rise of the Gentry: a postscript // Economic History Review. V. VII, 1954; Mac Caffrey W. T. Place and Patronage in Elizabethan politics // Elizabethan Government and Society. L., 1961.

[19] Original Letters illustrative of English History. L., 1846. V. 4. P. 67.

[20] Stone L. The crisis… P. 627.

[21] Stone L. The crisis… P. 627.

[22] Smith Th. Op. cit. Ch. 18.

[23] Ibidem.

[24] Семенов В. Ф. Описи земель Вильяма Герберта графа Пемброка как источник по истории южно-английского манора второй половины XVI в. // Очерки социально-экономической и политической истории Англии и Франции XIII–XVII вв. М., 1960. С. 17.

[25] Stone L. The crisis… P. 71–72.

[26] Ibidem.

[27] Calendar of the State Papers. Domestic ser., 1598–1601. P. 344.

[28] Stone L. Family and Fortune. P. 39.

[29] Lives snd Letters of the Devereux, Earls of Essex. L., 1853. V. 2. P. 487.

[30] Smith Th. Op. cit. Ch. 18.

[31] Wilson Th. Op. cit. P. 23.

[32] Osborne P. Historical mémoires of the reigns of queen Elisabeth and king James. Edinbourgh, 1811. P. 56.

[33] Smith Th. Op. cit. Ch. 18.

[34] Stone L. The crisis… P. 69–70.

[35] Tawney R. Op. cit.

[36] Wilson Th. Op. cit. P. 18.